Анатолий Алексеевич Безуглов 
Следователь по особо важным делам

Анатолий Безуглов
Следователь по особо важным делам

Я всегда завидовал спортивным болельщикам. Завидовал глубоко и обречённо. У них могущественные покровители. О них особая забота. Посмотрите, какие огромные строят для них стадионы, разом вмещающие население приличного города (а то и государства, например Монте‑Карло), какие дворцы спорта. Иногда мне думается, что телевидение изобретено специально для них. Не верите‑изучите программу телевидения. Редкий день обходится без футбольного или хоккейного матча или там водного поло, борьбы самбо, поднятия штанги… А то выпадет на какое‑нибудь число несколько матчей сразу.
Зависть моя оттого не утихает, что у меня тоже есть страсть. И болеет ею не так уж мало людей. В том легко убедиться: попробуйте достать билет в Большой театр, когда партию Жизели исполняет Бессмертнова, а в «Спартаке» танцуют Максимова и Васильев.
Но что может сравниться с ощущением, когда ты, сжимая в руках драгоценный клочок простой бумаги, проходишь сквозь строй неудачников в ворота твоего храма!
И становишься, как правило, свидетелем единственного, неповторимого! Я уже не говорю о самой обстановке: торжественное ожидание чуда, непередаваемое волнение присутствия.
Вот почему я просто не мог не послушать Кибкало в «Женитьбе Фигаро», не имел права.
В Центральной театральной кассе билетов, разумеется, не было. Я попытал счастья в кассах Большого театра.
С таким же успехом.
И вот пришлось встать засветло, взять такси (метро ещё не открылось) и подъехать к кассам Большого театра. Водитель, узнав, куда везёт столь раннего пассажира, посмотрел на меня подозрительно. А когда увидел толпу таких же «ненормальных», как я, сочувственно покачал головой.
Потом‑волнения: будут ли билеты? Билеты были, только на спектакль, который состоится через три недели.
Но и это считалось удачей…
В день спектакля я был «при параде» с самого утра. Потому что за шестьдесят минут, разделявшие окончание работы и начало спектакля, немыслимо слетать от Кузнецкого моста, где моя служба (Прокуратура РСФСР), до Бабушкина – места моего жительства – и обратно в центр. Благо от моего учреждения до Большого театра десять минут ходу. Все шло но расписанию.
В четыре позвонила Надя, справилась, не отменяется ли поход.
Надя работала рядом. Дом моделей. Моё первое (очень хотелось бы, чтобы и последнее) «случайное» знакомство.
В ресторане ЦДРИ. Сколько раз мы передавали друг другу дежурное обеденное меню, прежде чем я решился заговорить о чем‑либо, не имеющем касательства к бульону с пирожком и бифштексу.
У неё, оказалось, тоже было желание свести более близкое знакомство. Но почему‑то оно шло по линии, которую я долго не мог взять в толк. Моя собеседница все время сбивалась на разговор о том, что какое‑то СМУ постоянно роет траншею возле их дома и портит телефонный кабель.
Я намекнул, чю простое человеческое общение лучше телефонного. Она же твердила о своём: о кабеле, о СМУ…
Объяснилось все неожиданно: Надя принимала меня за работника связи. Да, были времена, когда прокурорская братия носила погоны. Теперь же наш удел
– скромные звёздочки в петлицах.
Узнав мою настоящую профессию, она заметно зауважала меня. А я обрадовался тому, что Надя не манекенщица. Право же, конструктор‑модельер с фигурой манекенщицы – это действует на мужское воображение. Свободное от семейных забот. Правда, впоследствии выяснилось, что начинала она с манекенщицы. Что ж, я тоже начинал совсем не со следователя…
В тот день я подтвердил Наде, что уговор в силе. А это значит, что, отпросившись у своего начальства (Агнессы Петровны, с которой мне довелось уже познакомиться по телефону), она поедет домой переодеться. Чтобы успеть к нашей встрече у крайней колонны слева.
В пять часов мне позвонили из больницы. Отоларинголог, который меня лечил, сказал, что в отделении завтра освобождается место. Мне следовало бы обрадоваться. Что я и высказал по телефону. А когда положил трубку, почувствовал неприятный холодок. Какая может быть радость от того, что тебе полезут скальпелем в горло? Б‑р‑р!
Что ж, видимо, пора дать решительный бой…
В четверть шестого заглянула в мой кабинет Фаиночка.
Миниатюрное существо со вздёрнутым носиком и каштановыми кудряшками. Секретарша зампрокурора республики.
Фаиночка работала совсем недавно. Срезалась на вступительных экзаменах в заочный юридический институт, но юриспруденция, как говорится, прикипела к сердцу, и она пошла служить в прокуратуру.
На ней было простенькое платьице. И все в ней было естественно и человечно, слова и поведение. Глядя на неё, я с грустью думал: неужели и она когда‑нибудь совьёт себе кокон вежливо‑холодной секретарской учтивости?
– Игорь Андреевич, Иван Васильевич просил, чтобы вы зашли к нему в конце работы.
Мой телефон частенько занят. И если я нужен начальству, она не ленится подняться на два этажа.
Смущается, краснеет, по приходит. Правда, в буфете (если у меня нет времени на поход в ЦДРИ) никогда не сядет за мой столик. Прекрасный повод для шуток. Его с удовольствием используют некоторые мои коллеги. И вгоняют девушку в краску.
– А сейчас Иван Васильевич занят? – спросил я.
– Его просто‑напросто нет. В Совмине. Вы его все‑таки дождитесь. Просил…
– Уж эти просьбы, – сказал я. – Паче приказания.
Фаиночка сморщила носик: рада, мол, помочь, но нечем. Перед тем как она захлопнула дверь, я попросил:
– Как только объявится, позвоните?
– Обязательно, Игорь Андреевич.
Её кудрявая голова исчезла.
Значит, завтра к двенадцати – в больницу. С узелком.
Всякие там кулёчки, электрическая бритва, зубная щётка…
Собираюсь лечь уже второй год, а тут сразу‑завтра. За полдня надо успеть переделать массу дел. Позвонить в прачечную, чтобы бельё не привозили. Непременно внести взнос за кооператив. И так уже задолжал за два месяца.
По работе, слава богу, ничего срочного. Неделя ничего не решает. Правда, я слышал, что после операции некоторое время разговаривать не разрешается. А сколько? Надо было узнать. Немой следователь – что за следователь…
Незадолго до шести я не вытерпел и, не дожидаясь звонка Фаиночки, спустился в приёмную к заму.
Ивана Васильевича ещё не было. Секретарша смутилась. Словно в отсутствии начальства была виновата она.
Конечно, ровно в шесть я имел право, как и все, покинуть службу. Де‑юре. Но де‑факто… Не знаю, отыщется ли такой человек, кто решится не уважить просьбу руководства. Впрочем, де‑юре тоже не очень на моей стороне. День у меня ненормированный… С мрачным видом я устроился в кресле возле Фаиночкиного стола.
Девушка продолжала бойко стучать на машинке, изредка бросая на меня извинительные взгляды. Наверное, по молодости она считала себя обязанной уходить вместе с шефом. Или по его разрешению.
А может быть, она сегодня осталась из‑за меня, чтобы мне было не так скучно в приёмной?..
В четверть седьмого мне стало тоскливо.
Звонить Наде бессмысленно – в пути.
При всем моем уважении к Ивану Васильевичу в эти минуты я про себя не очень лестно о нем отзывался.
На всякий случаи сбегал наверх, к себе. Может быть, Надя все‑таки позвонит. Но аппарат молчал.
Тогда я спустился в приёмную (опять же бегом), чтобы не упустить ни одной секунды.
Но зампрокурора все не было. Я снова пошёл к себе.
Ещё в коридоре услышал звонок и бросился к двери.
Это была не Надя. Звонил свидетель по делу, которое я заканчивал. Я постарался поскорее закруглиться, чтобы освободить линию.
Не успел я положить трубку, как опять раздался звонок.
– Игорь Андреевич, вы ещё у себя?
Я узнал голос Агнессы Петровны.
– Да, сижу как на иголках.
– У вас сегодня приятный вечер, я знаю. Но не больше двух минут….
Знаю я её две минуты. Поэтому говорю:
– Агнесса Петровна, дорогая, простите, ради бога, вызвали к начальству. Я вам позвоню сам, завтра. Дело спешное?
– Что вы! Пожалуйста. Успеется и завтра. Желаю хорошо провести вечер…
Я вздыхаю. Кладу трубку. Бреду по опустевшему зданию к Фаиночке.
Без двадцати семь меня охватило отчаяние. И не потому, что я до сих пор ещё не подводил моего очаровательного конструктора‑модельера (хотя бы в последнюю минуту, но ухитрялся уведомить, что занят). Мне было жалко её, стройную и одинокую, сиротливо стоящую у нашей колонны.
И ещё что‑то– во мне шевелится вроде ревности. Ведь у театра сейчас много мужчин. Молодых и модных. Но главное, я срывал Наде вечер. Что она подумает, если я не приду?
И вот решаюсь…
– Фаиночка, сделайте мне одно одолжение.
Машинка замолчала. Я никогда ни о чем не просил девушку,
– А смогу?
– Отлично справитесь. Сходите за меня в Большой театр…
Конечно, с моей стороны это было предательством.
Я разрушал нашу дружбу самым варварским способом.
И её мечты, быть может…
Протягиваю ей два билета.
Надевая пальтишко, которое явно куплено в «Детском мире», потому что такие размеры вряд ли продают в магазинах для взрослых, она, пряча от меня глаза, спросила:
– Как я найду… этого человека?
Боже мой! Вот действительно деликатная душа. Я чувствовал себя инквизитором.
– Крайняя колонна слева. Надежда Максимовна.
Стройная. Блондинка.
Фаиночка едва слышно повторила:
– Стройная, блондинка…
– Сестра… – соврал я отчаянно. И от этого у меня стало скверно на душе. Её каблучки затихли в конце коридора. В мыслях я шагал с ней вниз, по улице, у ЦУМа завернул к театру. Вот и я. Она не удивилась моему опозданию‑такая у меня работа. Потом бегом (Надя ходит быстро, угнаться за ней трудно) направились в гардероб. Затем – по овальным коридорам.
Вот и ложа в третьем ярусе бельэтажа. Погасли люстры, медленно и торжественно. Сладостная минута тишины, натянутой, как струна. И вот‑мир взрывается божественным фортиссимо увертюры. Распахнулся занавес и…
– А, это вы, Чикуров. – Иван Васильевич остановился посреди приёмной и некоторое время рассматривал меня, что‑то соображая.
Он открыл дверь кабинета, прошёл первый. Я‑следом.
Улетучился бог весть куда Моцарт. Я стоял у стола зампрокурора.
– Садитесь. – Иван Васильевич устало опустился на своё место. Он все ещё озабоченно морщил лоб.
Меня насторожило обращение на «вы». В устах зампрокурора оно звучало только тогда, когда он был не очень доволен подчинённым. Я смотрел на его волосы, переложенные с одной стороны плеши на другую так аккуратно, будто бы каждый волосок точно знал своё место, и думал, в чем же я мог провиниться. Но вдруг последовало неожиданно:
– Так что у тебя?
«Ты» – означало расположение.
– Не у меня, а у вас, – ответил я успокоенный.
– Да, да, да, да… – Он вынул из сейфа голубую папку, дело. Я прикинул: листов сто, не больше. – Вот, ознакомься.
– Срочно?
– Спешить, как говорят, людей смешить. Завтра с утра и садись. На свежую голову. Не очень занят?
– Нет.
– Добро, – сказал он своим тихим голосом и слегка склонил голову в знак того, что разговор окончен.
Я попрощался. Вышел. Больше указаний не последовало. Иван Васильевич всегда говорил один раз.
Я совсем забыл сказать ему, что завтра меня ждёт койка в больнице. Вспомнил об этом лишь тогда, когда зашвырнул в свои сейф голубую папку. Так в неё и не заглянув.
За окном совсем сгустилась ранняя осенняя чернота.
В стекле отражался мой наимоднейший парадный галстук, яркий, как бабочка‑махаон. Подарок Нади.
Я понял, почему Иван Васильевич начал со мной так официально, на «вы». Он не любил, когда на работе появлялись одетыми не по форме. Хотя допускал, что вне стен прокуратуры каждый волен носить то, что пожелает. Был случай, когда он вогнал в слезы прежнюю секретаршу – она пришла на службу в коротеньком платье (было это ещё в пору мини‑юбок). Помня выговор начальства, девушка даже в нерабочее время отказалась от моды.
Каково же было удивление, когда Иван Васильевич, высмеивая молодящихся женщин, обряженных в коротенькие платьица, сказал:
– Гале, например, это идёт, – секретаршу звали Галей. – А вот на некоторых это смешно.
Выходит, мой галстук его задел… Но знает ли он, как сам невольно наказал меня сегодня?
Когда я хочу успокоиться, я начинаю мыслить. Логически. Виноват ли, в сущности, Иван Васильевич? Его самого задержали. А те, кто задержал его, может быть, вынуждены были сделать это по каким‑то обстоятельствам.
А эти обстоятельства…
Я рассмеялся. Логика иногда тоже мало помогает. Факты побеждают. Главное, я никогда в жизни не увижу сегодняшний спектакль. Он не повторится. Обиднее всего, что я пропустил его из‑за дела, которое вполне может ждать до завтра.
Вечер у меня закончился, как у влюблённого юнца.
В то время, пока Надя и Фаиночка наслаждались оперой, я добросовестно, выстоял очередь в кафе, добросовестно съел ужин, закруглив холостяцкую посиделку чашечкой кофе.
А потом стоял в тени около входа в метро, стараясь не пропустить две женские фигуры: маленькую, почти девчоночью, Фаиночки и‑чуть выше и стройнее‑Нади.
Они промелькнули в толпе– зрителей, выходивших из театра. Я шмыгнул за ними, ориентируясь на красивую, пышную Надину голову. Появляться в обществе секретарши не смел: что, если Надя разоблачила уже мою ложь о нашем с ней мнимом родстве?
Вскочив в соседний вагон, я незаметно наблюдал за ними через стекло. Фаиночка сошла раньше. Надя осталась одна. Я отыскал её блестящее пальто среди других, ярких и разнообразных, и двинулся вслед.
Догнал при выходе из метро. Взял под руку.
– Довольно смело! – сказал странный низкий голос.
Но рука не отстранилась. На меня чуть насмешливо смотрела незнакомая блондинка.
Наверное, я извинялся. Во всяком случае, что‑то долго бормотал. Потом мотался по площади, высматривая Надю.
Блондинок было много. Высоких. В этих проклятых блестящих пальто. Словно вся Москва помешалась на них.
И, ругая в душе моду, уныло поплёлся наконец к телефонуавтомату напротив её дома.
– Работаешь? – спросила Надя, ничуть не удивившись.
– Да, – соврал я, глядя на окно шестого этажа. – Понимаешь…
– Не извиняйся. Мы же договорились…
– Тебе понравилось?
– Я ожидала большего. Но, в общем, ничего… Игорь, – я почувствовал, что она улыбается, – эта девочка в тебя влюблена?
– Ну что ты! – убеждённо сказал я. – Она молодая.
В таком возрасте нравится каждый мало‑мальски…
– Высокий мужчина? – договорила Надя. И весело рассмеялась. Мне показалось, что она ревнует.
– Глупости. Фаиночка‑это сама кротость…
– Дорогой мой знаток человеческих душ, женское сердце – загадка.
– Не большая, чем мужское, – парировал я. Мне ужасно хотелось прекратить этот разговор. – Надя, ты была в блестящем пальто?
– А что?
– Ничего. Я скучал по тебе и гадал, как ты одета.
– В нем. Следовательская интуиция?
– Просто я подумал: вся Москва носит такие пальто…
А ты все‑таки модельер…
– Над этим стоит поразмыслить, – полушутя сказала Надя. – Завтра позвонишь?
– Обязательно. Да, Надюша, мне хотят вырезать гланды…
– А это страшно? – я услышал в её голосе неподдельную тревогу.
– Не знаю. Потом скажу,
– Звони. Непременно…
Назавтра утром раздался звонок. Я ещё не успел снять плащ.
– Товарищ Чикуров?
– Да.
– Иван Васильевич просил вас, как только ознакомитесь с делом, зайти к нему.
– Хорошо, – сказал я.
Вс„. Моя ложь раскрылась, и Фаиночка вычеркнула меня из списка друзей. Мне стало смешно и грустно. В общем, досадно. А может, перемелется? И снова в моей двери будет появляться кудрявая курносая мордашка… Посмотрим. Кто‑то из великих писателей сказал, что женщины не прощают. Кажется, Дюма.
Прежде чем засесть за изучение дела, подшитого в голубой папке, я позвонил в больницу. То, что я сегодня буду занят весь день, – совершенно определённо. Доктор не удивился. История, повторяющаяся в который раз.
– Знаете, что вас ожидает? – спросил он со зловещим спокойствием.
– Знаю. Ревмокардит. – Это слово он вбил в меня надёжно.
– В лучшем случае, – сказал врач торжествующе. – И больше ко мне не приходите…
– Приду.
В трубке посопели. Потом – короткое:
– Когда?
– Завтра, возможно – через пару дней.
– Ох, Игорь Андреевич, Игорь Андреевич…
В голубой папке было сто девять листов. Дело о самоубийстве.
Два месяца назад в селе Крылатом Североозерского района Алтайского края покончила с собой воспитательница детского сада совхоза «Маяк» Ангелина Сергеевна Залесская, 1947 года рождения.
Старший следователь прокуратуры Алтайского края установил следующее.

«Вечером 8 июля к супругам Залесскому В. Г. и Залесской А. С. пришёл в гости совхозный шофёр С. Коломойцев и принёс с собой бутылку водки. Коломойцев и Залесский, выпив бутылку, захотели ещё. А. Залесская запретила им.
Но Залесский накричал на неё и отправился с Коломойцевым домой к последнему, захватив по дороге в продмагазине ещё бутылку водки. Они распили её у Коломойцева дома. После этого они ещё пили спирт, имеющийся у Коломойцева. Сколько выпили его, не помнят. Залесский был сильно выпивши и остался ночевать у Коломойцева, в доме гр. Матюшиной Е. Д., у которой последний снимал комнату. Наутро, 9 июля, проснувшись, Залесский и Коломойцев решили пойти к А. Залесской извиниться за вчерашнее поведение.
В начале десятого утра, зайдя в дом (Залесский открыл дверь своим ключом), они обнаружили в комнате на полу около кровати труп Залесской. Правая рука умершей лежала на постели. Возле неё находилась опасная бритва в раскрытом положении.
В области шеи Залесской имелась обширная рана (лист дела 4, 5, 6).
Залесский и Коломойцев выбежали на улицу и стали звать соседей. На их крики прибежали Р. Ифанова и Е. Рябкин, живущие в соседних домах. Залесский просил вызвать «скорую помощь». Но Рыбкин сказал, что «скорую» вызывать поздно, надо звонить в милицию. Коломойцев побежал за участковым инспектором. Р. Ифанова обнаружила на столе в другой комнате предсмертное письмо Залесской, начинающееся словами: «Мой милый! Я любила тебя…»
(лист дела 19, 20, 21).
Следователь райпрокуратуры и оперативная группа Североозерского районного отдела внутренних дел, вызванные участковым инспектором младшим лейтенантом милиции Лицевым, прибыли на место происшествия в двенадцать часов три минуты…»

Я дошёл до фотографии места происшествия…
После осмотра трупа судмедэксперт дал заключение, что смерть Залесской наступила в период от 23 часов 8 июля до 02 часов 9 июля. При вскрытии это было подтверждено.
В заключении судмедэкспертизы указано также, что Залесская находилась на седьмом месяце беременности.
Данное место в деле подчёркнуто красным карандашом.
Выходит, это были две смерти…
Предсмертное письмо. Три листа из ученической тетради в линейку. Ровный, округлый почерк, вряд ли изменившийся со школы.

«Мой милый! Я любила тебя так, как никого и никогда не любила. Ты же со дня нашей встречи держал свои чувства как бы на тормозе. Тогда я ещё не понимала, что тебе трудно раскрыть свою душу и сердце до конца. Ты сомневался во мне, а я сомневалась в тебе. Ты иногда говорил, не знаю, шутя ли, что не женишься на мне. Но я все же верила, что мы будем вместе, потому что любила.
Испытания, выпавшие на долю нашего чувства, не убили его. Я убедилась, что ты любишь меня искренне, делаешь все, чтобы я была счастлива. И сознание этого не даёт мне покоя ни днём, ни ночью… Я дрогнула в какой‑то момент, который я презираю и проклинаю. Ты говорил, – что только настоящее чувство выходит из всех жизненных коллизий незапятнанным и чистым. Я хотела верить, убеждала себя, что моя любовь такая и есть. Но то, что я сделала, не даёт мне права приравнивать свои чувства к твоим. Если бы я даже и смогла перебороть, себя, очиститься, постараться стать лучше, это невозможно. Все время рядом будет находиться напоминание о моем предательстве по отношению к тебе. Более того, как ни горько сознаваться, но и здесь, в Крылатом, я тоже перед тобой виновата. Не ищи виновных‑я не смогла отвести беду сама, какие бы ни были обстоятельства. Не могу себе этого простить. Особенно сейчас, когда ты со мной и любишь до конца. Мне кажется, что тонкие, незримые нити нашего духовного родства, которое грело соединение двух людей, порваны. Порваны мной.
Их теперь не связать. А если свяжешь, останутся грубые узлы, о которые каждый раз будет раниться сердце. Нельзя жить, обманывая себя, – это погубит и чувства любимого человека. Ложь разъедает любовь. Без любви постылы все краски существования.
Прости меня, мой любимый, и прощай. Я не имею права пользоваться чужой красотой мира, чужой любовью, не сохранив свою в чистоте. Через судьбу не перепрыгнешь.
Уходя из жизни, прошу только об одном: береги нашего сына, чтобы он не почувствовал никогда отсутствия матери, Аня Залесская».

Графическая экспертиза, проведённая научно‑техническим отделом управления внутренних дел края, вынесла утверждение: письмо написано самой Залесской.
Посмертная судебно‑психиатрическая экспертиза заключала, что умершая не страдала никакими психическими заболеваниями, обладала спокойным, уравновешенным характером. Патологических отклонений не наблюдалось.
В обращении с людьми была общительна, весела.
В письме упоминался сын. Из показаний Залесского я узнал, что пятилетний Сергей находился у родителей Залесского, в Одессе.
Завершало дело постановление следователя о прекращении его за отсутствием состава преступления.
Папку я закрыл часа в три. Забыв обо всем, в том числе о том, что в тринадцать часов обычно обедаю с Надей.
И что обещал позвонить Агнессе Петровне. Я набрал номер телефона Дома моделей.
Прежде всего Агнесса Петровна справилась о моем здоровье. Мы ни разу не видели друг друга, я не знаю, как она выглядит. И все же мне часто кажется, что это моя родственница. Я поздравляю её с каждым праздником, я знаю, что на перемену погоды у неё ломит поясница, в свою очередь, я снабжаю её сведениями, как позвонить на какой‑нибудь вокзал или, например, где находится химчистка изделий из пера и пуха (знания, черпаемые из телефонного справочника на моем столе). Этой информацией мы обмениваемся за те минуты, которые необходимы Наде, чтобы дойти от своего рабочего места до кабинета начальника.
Агнесса Петровна сообщила:
– Нади нет. Уехала на демонстрацию.
– Какая демонстрация в сентябре? – удивился я.
– У нас этот праздник каждый день. Для кого‑то праздник, а нам одни хлопоты… Демонстрация мод.
– Понятно. Забыл о специфике вашей работы. Но о нашем вчерашнем разговоре не забыл…
– Мне это приятно слышать. С вашей занмюстью…
Кстати, Надюша говорила о вчерашнем вечере. Я преклоняюсь перед людьми, которые отдают свои силы на благо других.
– Вы преувеличиваете.
– Напротив, преуменьшаю.
Я пробормотал какую‑то благодарственную фразу.
И, чтобы прекратить этот разговор, спросил:
– У вас ко мне, кажется, дело?
– Право, неловко отвлекать вас от работы, но у нас в коллективе трагедия. Надя не говорила?
– Нет. Ничего не говорила.
Агнесса Петровна тяжело вздохнула:
– Работает у нас прекрасная девушка. Леночка. Подождите, я занята. Это я не вам. Так представьте себе, ухаживал за ней паренёк. Приятный мальчик. Инженер. Решили пожениться. Я считаю, очень хорошо. Но видите ли, он поставил нашей Леночке условие, чтобы после свадьбы она ушла из манекенщиц. Во‑первых, что в этом плохого?
Красивая работа. Неплохая зарплата. Да, раздевается при людях, но ведь не совсем, до купальника… Курортники платят бешеные деньги, чтобы раздеваться где‑нибудь на пляже в Сочи или Гаграх… Во‑вторых, дала слово‑это ещё ничего не значит. Ну, потянула бы, потом свыкся бы. Нет, она прямо на свадьбе ляпнула ему, что и не собирается бросать у нас работу. И что вы думаете? Он исчез прямо со свадебного банкета. Как сквозь землю провалился…
– М‑да, – протянул я. – История.
– Я понимаю, для вас это, может быть, не очень интересно. У вас по‑настоящему опасные преступники. Но положение Леночки ужасно. Штамп в паспорте, свадьба, а она на самом деле – незамужняя. Посоветуйте, Игорь Андреевич, куда позвонить, чтобы его найти? – ~ Несмотря на комизм положения – обратиться с такой просьбой ко мне‑я понимал, что от Агнессы Петровны просто так отделаться не удастся. И решил ответить шуткой:
– Следует немедленно объявить всесоюзный розыск.
– С вашего разрешения я сошлюсь на ваш авторитет, – сказала она вполне серьёзно.
– Можете, – ответил я. Что мне оставалось делать?
Объяснять – долго. Я и так опаздывал с докладом к начальству.
Перед тем как отправиться к Ивану Васильевичу, я ещё раз перелистал дело.
Зампрокурора словно следил за мной по телемонитору, Его звонок раздался, как только я поднялся со стула.
– Прочёл?
– Да.
– Зайди ко мне. С делом.
Фаиночка сосредоточенно оттачивала карандаш и, холодно взглянув на мою физиономию, на которой я попытался изобразить извинительную улыбку, молча показала на дверь.
Я вошёл в кабинет.
– Давай устраивайся, потолкуем, – предложил Иван Васильевич.
«Ну, держись, Чикуров, – сказал я себе. – Сейчас будет вечер вопросов и ответов».
Начал он неожиданно:
– Мне кажется, я расстроил вчера твои планы? – он посмотрел на мой галстук – однотонный, синий и, как сказала бы моя мать, подобедошный.
Это уже почти извинение. И на том спасибо.
– Ничего, служба…
Он кивнул. И своим негромким голосом спросил:
– Что можешь сказать?
– Все как будто правильно. Квалифицированные экспертизы. Оформлено грамотно. А если придираться…
– Например?
Я открыл папку:
– Вот постановление о судмедэкспертизе. «Могла ли Залесская А. С. нанести себе смертельное ранение сама…?» Я бы так не поставил вопрос эксперту. Дано направление.
– Возможно, возможно… А в целом?
– Убедительно.
– Из документов тебе все ясно? – Он пристально посмотрел на меня. – Ты видишь живых людей по этим бумагам?
Я не догадывался, куда он клонит.
– Передо мной только документы. Выводы логичные.
Иван Васильевич усмехнулся:
– Ив тебе, значит, сидит бумажная душа. А я думал – только в прокурорах… Говоришь, расследование тебя убедило?
– Иван Васильевич, вы мне дали ознакомиться с делом. Я его добросовестно прочёл. Именно прочёл. Если понастоящему изучать его, наверное, что‑нибудь меня и не убедит.
Иван Васильевич подумал.
– Может быть, ты и прав. Людей там не видно… – Он протянул мне бумагу: – Читай.
Документ был отпечатан на именном бланке депутата Верховлого Совета РСФСР.
Директор совхоза «Маяк» Североозерского района Е. 3. Мурзин обращался к прокурору республики с просьбой ещё раз расследовать обстоятельства самоубийства Залесской А. С.
Письмо заканчивалось так: «Лично я да и многие работники совхоза не могут поверить в то, что Ангелина Сергеевна Залесская покончила с собой. Мы её знали как весёлую, жизнерадостную женщину, полную сил и молодого задора. Её любил и уважал коллектив детского сада, где она работала воспитательницей, и оказал доверие, выбрав в органы народного контроля. Установление истины помогло бы снять пятно со всего коллектива работников совхоза, которые трудятся во имя Родины. Случай, происшедший с А. Залесской, бросает тень на идейно‑воспитательную работу на нашем предприятии…»
– Ну и что? – спросил я, закончив читать. – Факты.
Где они?
– Письмо Мурзина, вот уже факт.
– Это просто бумага. Людей я не знаю… – вырвалось у меня,
– Что ж, с ними познакомишься на месте… Ну, а я как прокурор возьму на свою душу бумаги. Кстати, вот ещё одна. – Он протянул мне документ, отпечатанный на нашем бланке. – Как говорится, кесарю – кесарево, а богу – богово…
Моё непосредственное руководство – заместитель начальника следственного управления отменял постановление о прекращении крылатовского дела. Расследовать его поручалось мне. Вверху стояло – «Утверждаю» и загогулины подписи Ивана Васильевича. На прощание он посоветовал:
– Веди дело так, словно до тебя не было никакого расследования.
– Понятно.
Иван Васильевич поднял палец.
– Но, – сказал он, – и не забывай, что оно было…
Как только я переступил порог кабинета зампрокурора, тут же попал в канцелярскую машину. К концу дня мне был обеспечен билет на завтрашний самолёт в Барнаул с пересадкой в Новосибирске, бронь в барнаульской гостинице.
Подразумевалось также внимание местных работников прокуратуры.
И, уже будучи не здесь, но ещё и не там, я должен был решить один важный для себя вопрос: как распорядиться последним вечером перед отлётом.
Дело в том, что за полгода нашего знакомства с Надей мы ещё не разлучались надолго. Служба моя непоседлива:
Но по непонятным причинам судьба до сих пор щадила нас.
Я не имел в последнее время продолжительных командировок. Роскошь, которую не мог себе позволить никто из моих коллег.
Мысли о необозримых расстояниях, что разделят меня с моим конструктором‑модельером на бог весть какое время, поселила в душе неуютность.
Человечество кичится своими забавными игрушками – конструкциями, перемахивающими с одного места на другое с непостижимой скоростью, мгновенной передачей текста, звуков и изображения. Но оно не решило самой главной для меня сейчас проблемы: не научилось не разлучать людей, которым не надо разлучаться.
Я позвонил Наде.
– Надюша, – сказал я, когда она взяла трубку, – знаешь, я раздумал ложиться в больницу.
– Испугался?
– Нет. Жаль с ними расставаться. Хотя мы и не были хорошими друзьями, но все же – родное…
– Уезжаешь? – Я вздохнул.
– Далеко?
– Очень.
– Где мы сегодня встретимся?
– Я не хочу безликие, чужие рестораны. Хочется посидеть в семейной обстановке…
– Игорь, у тебя заскорузлый, запущенный семейный комплекс… (Через её голос прорвалась в телефонный разговор реплика Агнессы Петровны: «А что в этом плохого?»)
– Действительно, – подтвердил я.
– Что действительно?
– Что в этом плохого…
– На этот счёт восточная мудрость гласит: холостяк ничего не знает, а семейный – молчит… (Замечание Агнессы Петровны: «Счастливые браки ещё иногда попадаются. Все зависит от человека».)
– Надюша, заканчивая наш разговор «втроём», передай Агнессе Петровне, пусть отпустит тебя пораньше. Мне она не откажет.
…Мы направились в ресторан. Я выбрал ВДНХ. Там есть одно тихое, особенно в это время года и дня, место. За прудами, возле павильона «Рыболовство».
В ресторане было тепло, но неуютно. За стеклянной стеной холодно поблёскивала вода, окружённая тёмной, тяжёлой зеленью, и напоминала о сырости и пустоте осенней непогоды.
– Игорь, ты мне сегодня не нравишься, – сказала Надя.
– Не могу разделить твоего искреннего веселья по случаю моего отъезда,
– мрачно сказал я.
– Думай лучше о том, как мы снова встретимся. Давай придём опять сюда. Приятное заведение…
Я криво улыбнулся:
– Оно, наверное, будет закрыто на зиму…
– Это можно спросить у официанта.
– Надя, – сказал я, твёрдо и решительно посмотрев ей в глаза. – Пока меня не будет, разделайся со всеми своими старыми проблемами.
– Игорь, милый, ну почему ты любишь все усложнять?
– Вот те Hal‑протянул я. – Наоборот, я хочу добиться ясности и простоты…
– Неужели так трудно понять простую истину, что все сложно?
– Это чьё изречение?
– Не помню. Кого‑то из наших современников, кажется.
И не волнуйся. Поверь, у нас все хорошо…
Ничего себе хорошо! В её семейном положении какая‑то путаница, а ей все нипочём. С мужем она не развелась, хотя фактически они не живут. Он – штурман на пассажирских международных авиалиниях. Когда‑то по уши влюбился в молоденькую, красивую манекенщицу. Видимо, с годами первая страсть улеглась, и он завёл интрижку со стюардессой. Что у них там в действительности произошло, я не знаю в подробностях. Надя особенно не распространялась на этот счёт. Во всяком случае, она от него ушла. С сыном. Десятилетним Кешкой, которого я ещё не видел ни разу.
Кешка, В нем, кажется, и было все дело. Из‑за него муж Нади не даёт развода. И каждый раз, когда я завожу об этом разговор, Надя старается от него уйти.
– А что думает по этому поводу Агнесса Петровна? – спросил я. – Мне кажется, её симпатии ко мне сильнее, чем у некоторых…
– В принципе она считает, что ты отличная партия, – улыбнулась Надя. – Только удивляется, почему у тебя кооперативная квартира. Могли, говорит, дать и государственную.
– Много нас таких…
– Как это много? – искренне удивилась Надя.
– Ну, следователей…
– Но ты же по ОСОБО важным делам!
– Мне кажется, все дела важные. Дела – это люди. А люди все равны.
– Но есть же громкие, нашумевшие преступления. Не обо всех же пишут в газетах.
– Это ничего не значит. Для каждого человека его несчастье – самое важное. Сопляк какой‑нибудь совершил преступление. Так для его матери положение сына важнее всех несчастий на свете. Землетрясения в Южной Америке, катастрофа на железной дороге, да мало ли случается всякого на земле… Она ни о чем и ни о ком не думает в этот момент, кроме сына… Понимаешь, все относительно.
– Постой. – Надя все ещё не могла мне поверить. – Есть ещё, значит, такие, как ты?
Я от души рассмеялся:
– Нет, Надюша, ты меня время от времени просто убиваешь. Конечно! У нас в прокуратуре больше десятка.
В Прокуратуре Союза. Да ещё в прокуратурах всех республик. И знаешь, как нас называют? Важняк… Ты разочарована?
– Наоборот. Это хорошо… Ты меня даже успокоил. – Она посмотрела на меня, как мне показалось, виновато. – Вокруг столько молоденьких…
– Не говори глупости, – сказал я строго. Но её ревность была приятна мне.
Слабость у Нади прошла быстро. Она как‑то встряхнулась. Две складочки, появившиеся на мгновение около губ, исчезли.
– Конечно, глупости.
Чтобы окончательно её успокоить, я весело продекламировал:
– «Для девчонок в юбчонках есть в клешах парнишки с гитарами под мышкой…»
– А ты говоришь, что нам с тобой плохо… Да, кстати.
Когда ты наконец познакомишься с Кешкой?
– Именно, кстати. Разговор самый подходящий перед моим отъездом…
– Ты же не навсегда.
– Нет, конечно. Я просто удивляюсь: сколько времени мы знакомы, а ты предлагаешь встретиться с Кешкой сейчас, когда я улетаю.
– Не сердись. А мой сын – интересное создание. Свои мысли, свой мир. Представляешь, главная забота сейчасдостать небольшого удава…
Я и раньше слышал, что Кешка увлекается животными.
Жил у них сиамский кот Ерофеич, попугай Ахмед, ёжик Пиф и ещё какая‑то живность. Но удав!
– И ты согласишься жить в квартире с удавом?
– Привыкнуть можно, – сказала Надя. – Если мальчику это нравится. Просто необходимо, понимаешь…
Я промолчал. Да, ради сына она готова на все что угодно. Выходит, мне тоже придётся привыкать к удаву?.. Ну что ж, Надя этого стоила.
Сибирь для меня – понятие совершенно определённое.
Тайга, холода. Соответственно я и подобрал гардероб. Пальто, тёплые перчатки, Барнаул уготовил мне первый сюрприз прямо в аэропорту. Многие ходили в костюмах.
Второй сюрприз преподнёс… родной русский язык.
В гостинице меня ждала бронь. Я заполнил карточку.
– Коечка у вас будет у окна, – сказала дежурная. – Но сейчас ещё тепло, не дует…
– Спасибо, – машинально поблагодарил я.
– И соседи порядочные… Агроном, врач, правда ветеринарный…
– Позвольте, мне должны были заказать номер.
– Я получила распоряжение от директора. Вот, читайте – «койко‑место».
– Не койко‑место, а место.
– Вот именно, место. А не номер.
У меня перед глазами всплыла телеграмма в прокуратуру края, которую я сам составлял: «Забронируйте место гостинице…»
Я оказался в дурацком положении. Сегодня воскресенье (новосибирский аэропорт держал нас двое суток из‑за непогоды). Звонить местному начальству домой‑неудобно.
Испортишь первое впечатление. ГХ" Думают, столичный, раскапризничался… Бог с ним, перебьюсь.
– Вы забыли тут расписаться, – вернула мне бланк администратор.
– Где?
– Вот здесь. Что освободите место по первому требованию.
– Ну, милая, вы плохо знаете законы, – разозлился я. – Выселять человека из гостиницы можно только с санкции прокурора.
– А может, ещё министра? – повысила она голос. – Откуда вы это выдумали?
– Учил в институте… Кстати, об этом и по телевизору передача была.
– Мало ли что там показывают…
Довод, в общем‑то, неопровержимый: показывают много.
– Могу привести соответствующую статью Гражданского кодекса… – Я постарался вложить в эту фразу как можно больше металла.
Но мой железный аргумент был сметён одним ударом.
Она отобрала заполненный листок:
– Тогда ждите до вечера… На общих основаниях.
Я поставил свою подпись под актом полной и безоговорочной капитуляции.
Но она нанесла мне ещё один удар:
– У вас оружие есть?
– Нет. А чтo?
– Мало ли… Следователь все‑таки. Смотрите, в номере держать его нельзя.
– А если бы было? – усмехнулся я. – Куда его денешь?
– Это не наше дело. Вы напираете на законы. – Пожалуйста. – Она достала из ящика свои инструкции. – Мы тоже грамотные… – И ткнула пальцем в то место, где действительно указывалось, что в номере находиться с оружием нельзя.
Я ничего не мог сказать. Хотя и вертелся на языке вопрос: как, например, обходятся работники милиции, военнослужащие, обязанные иметь при себе пистолет? Не сдашь же его в камеру хранения?
Но этот вопрос надо было задавать не ей, маленькому исполнителю, j тем, кто составил инструкцию.
Я подумал, что есть ещё требования, выполнять которые практически невозможно.
Дежурная по этажу проводила меня в номер, и я свалился в постель, чтобы наверстать две ночи полусна в аэропорту. Наутро, в понедельник, я отправился в прокуратуру.
Первый визит, разумеется, – к прокурору края.
Он справился, когда я прибыл, как отдохнул. О недоразумении в гостинице я умолчал – в конце концов, только одна ночь. Вряд ли я задержусь в Барнауле.
– Крылатовское дело знаю в общих чертах, – сказал прокурор. – За всем не уследишь. Вам надо поговорить с замначальника следственного отдела Кукуевым. Он в курсе. А с человеком, хорошо знающим дело, увы, не встретитесь.
– Со следователем?
– С ним. Уволился. Поступил в аспирантуру.
Прокурор вызвал замначальника следственного отдела и представил меня. Мы отправились в его кабинет.
– Что это вы решили вернуться к самоубийству Залесской? – спросил Кукуев.
– Поступил сигнал. – Я рассказал о письме Мурзина.
– Если по каждому письму поднимать дела, никаких штатов не хватит, – покачал головой замначальника отдела и, спохватившись, добавил: – Впрочем, вам, наверху, виднее. Можете, наверное, позволить себе тратить время на одно дело. А у наших следователей в производстве по пять‑десять одновременно…
– Знаю, – кивнул я, – Работал в прокуратуре области.
– Значит, бывали в нашей шкуре?
– Семь лет…
В его словах послышались доверительные нотки:
– Свой, выходит… Это хорошо. Должен понять. Скажем прямо, деля‑то расследовано добросовестно. Парень теоретически подкован. Плохого, наверное, в аспирантуру не приняли бы, да ещё в Ленинградский университет. Так я говорю или нет? – Я пожал плечами. – Аспирантура, она требует… – он постучал пальцем по лбу.
– Требует, – согласился я.
– Вот именно. – Он посмотрел на меня долгим взглядом, вздохнул. Как бы согласился: хочешь не хочешь, от тебя, видимо, не отвертеться.
Я его понял. И предложил мировую:
– Возможно, понадобится ваша помощь.
– Группу создавать не будем, – сказал он твёрдо. – Людей нет.
– Ив управлении внутренних дел?
– Это – ради бога. – Кукуев взялся за телефон.
– Одна только просьба. Кого‑нибудь из тех, кто уже принимал участие в следствии… Все‑таки в курсе дела.
Он кивнул:
– Ладно, организуем. Старший лейтенат Ищенко.
Двадцать лет в угрозыске. Хороший работник. Пойдёт?
Я прикинул в голове – лет сорок – сорок пять. Опытный, наверное. Во всяком случае, учить не придётся.
– Пойдёт. Из местных?
– Нет. Но вы на это не смотрите. Край знает как свои пять пальцев…
Наверное, рыболов или охотник, подумал я. Обычно именно они хорошо знают местность.
В УВД края ответили, что Ищенко в командировке.
– С чего думаете начать? – спросил замначальника следственного отдела.
– Поеду в совхоз.
– Правильно, – одобрил он, – езжайте. Работайте. Может, и мы у вас кое‑чему поучимся. – В его последних словах промелькнула едва уловимая ирония. – А Ищенко догонит. Это мы обеспечим, – закончил он.
Уладив в Барнауле ещё несколько дел, я вылетел в тот же день в Североозерск.
Кукуев сам проводил меня в аэропорт. Пожелал успеха. На этот раз без иронии. Хотя положение его, прямо скажем, было щекотливое. Дело согласился прекратить именно он. И если моё расследование опровергнет результаты предыдущего, неприятностей не оберёшься.
Правда, наперёд не угадаешь. Я тоже могу не найти ничего нового. Могу и ошибиться. Все мы люди, как говорится…
Человек, который придумал изречение «любое тайное станет явным», вряд ли имел отношения к следовательской работе. А если и имел, то был зарвавшийся оптимист или просто‑напросто хвастун. Надо знать, как дорого даётся каждый процент раскрываемости. Есть, остаются ещё за скобками благополучных цифр неумолимые единицы… Папки, которые лежат в архиве с грифом: «Хранить до…»
Это значит, что кто‑то из моих коллег потерпел неудачу. Преступник оказался хитрее, или ему здорово помогли обстоятельства…
Конечно, когда я летел в Североозерск на тихоходном Ан‑2, у меня и в мыслях не было, так сказать, программировать на всякий случай возможную неудачу.
Собственно, я себе ещё и не представлял людей, с которыми столкнусь во время расследования. Ведь через них, их поступки, поведение ищешь истину.
Но одно я чувствовал. И это не мистика и не шестое чувство. Я даже не знаю что. У меня пропадала уверенность в том, что следователь, занимавшийся раньше делом о самоубийстве в Крылатом, поставил все точки над i. Мне вспомнился совет Ивана Васильевича: вести дело так, словно не было до меня никакого расследования. Но я и в самом деле не забывал о том, что оно было.
Выходило, что Залесская покончила с собой в результате угрызений совести или боязни разоблачения в измене.
Не бог весть какая редкая причина. Вину во всем она брала на себя.
Но может быть, её довели до самоубийства? Тогда это преступление. Тяжкое л сурово наказуемое. В принципе следователь шёл по правильному пути. Он расследовал именно эту линию. Но, внимательно изучив все материалы, я чувствовал, что мой предшественник, возможно несознательно, доказывал версию, изложенную в предсмертном письме самой Залесской.
Мне самому случалось встречаться с подобными случаями: с первых шагов факты до того завораживают, что отделаться от их убедительности или непреложности стоит огромного труда. Помимо этого, увы, кое‑где проступали следы спешки. Пусть едва‑едва заметно. Я их видел…
Ещё. Очевидцев происшествия не было. В таком случае проверка версии убийства, по‑моему, обязательн‑а. Как бы невероятно это ни выглядело… Любое невероятное может оказаться вполне вероятным, что нередко случается в нашей профессии, берущей начало чуть ли не в Древнем Риме…
Ещё Цицерон заявлял: «Даже честные граждане, не смущаясь, прибегают к подлогу».
Опять же – письмо директора совхоза Мурзина. Уверен, забот и хлопот у него, как говорится, полон рот. И если этот занятый человек, депутат Верховного Совета республики, берет на себя смелость и, что очень важно, ответственность обращаться к прокурору Российской Федерации с просьбой пересмотреть прекращённое дело, тут уж действительно стоит о чем задуматься.
И пишет он не только от своего имени. Видимо, общественность совхоза тоже хочет разобраться в этой трагической истории.
Ехать в совхоз с таким настроением, чтобы, подобно Цезарю, воскликнуть «пришёл, увидел, победил», я не имел никаких оснований. В конце концов, если я докажу, что мой предшественник прав, моя миссия будет выполнена.
Но так, чтобы никто не мог задать такого вопроса, на который я бы не ответил…
Самолёт опустился на зеленое поле. Аэропорт Североозерска – изба. Рядом
– традиционная полосатая колбаса.
Меня встретил милицейский «газик». Часа полтора хорошей гонки по не совсем хорошей грунтовой дороге. Мимо бесконечных полей, разделённых ровными квадратами лесозащитных полос.
В Крылатое добираемся в сумерки.
Большое село посреди степи, продуваемое со всех сторон. Домики из кирпича. Кое‑где деревянные, финские. Утопают в садах. Главная улица хорошо освещена. Как везде – центральная площадь, обрамлённая двухэтажными домами.
Одинокий пёс поднялся с крыльца конторы совхоза, вяло шевеля хвостом.
Прощаюсь с водителем, чтобы попасть под опеку участкового инспектора.
Евгений Линёв – молодой парень, с умным, внимательным лицом. Совершенно непохожим на те, которые канонизированы в фильмах.
Участковый проводил меня в дом для приезжих. Пристройка к зданию конторы. Сторож, Савелий Фомич, сам открыл чистенькую, тёплую комнату с двумя койками.
– Вы будете жить один, товарищ следователь, – поспешил заверить Линёв.
– Верно, – подтвердил сторож. – Вон там у нас санузел, умывальник. Рядом – кухонька. Газу, правда, в баллонах нету. Никак не сменяют…
– Ничего, обойдусь. Столовая есть?
– А как же! – ответил Савелий Фомич.
– Но сейчас поздно, закрыто. – Линёв посмотрел на ручные часы.
– Это точно, – сказал сторож. – Деревня. С курями спать ложатся. А чаек у меня готов. На плиточке. С устатку не мешает, а?
– Не мешает, – сказал я. – Спасибо.
Участковый инспектор спросил:
– Я вам нужен, товарищ следователь?
– На сегодня нет. Благодарю за хлопоты…
Он пожал плечами:
– Какие там хлопоты. Служба. – И, откозыряв, ушёл.
– К молодой жене. Секретарша директора, – подмигнул сторож. – Две недели, как свадьбу сыграли… За ради неё и напросился сюда из района.
– А прежний?
– Тю‑тю. Подался далече… Перевели.
«Жаль, – подумал я. – Одним помощником, знающим село и его обитателей, меньше…»
Сторож, прежде чем сходить за чаем, почесал затылок:
– Не знаю, понравится ли вам моя заварка… С мятой. По‑стариковски. Для суставов полезно.
– Понравится. Моя мать тоже любила заваривать с мятой.
– Могу и чистого. Индийский у меня.
– Давайте с мятой.
Савелий Фомич принёс маленький чайничек с запаянным носиком. Поставил на стол.
– Стаканы в тумбочке. – Он собрался деликатно ретироваться.
– Присаживайтесь. Вдвоём веселее.
Он подумал, потоптался. Подсел к столу.
Я нарезал краковской колбасы (что делали бы без неё командированные?).
Старик от угощения отказался. Прихлёбывал из стакана, макая в чай кусочек рафинада.
Говорить о деле я с ним не собирался. Но старику не терпелось выложить московскому следователю свои соображения.
– Да, – вздохнул сторож, – в старое время девки от любви на себя руки накладывали. Если парень на другую заглядывался. Теперь проще на все смотрят. Телевизор с толку сбивает. Что ни картина, обязательно самый главный герой в другую влюбляется. А жена, значица, ему не хороша. Или наоборот, бабе мужик её не в милость. Так, ежели распущать, кажный куролесить захочет. Мало ли что, пригожих парней да девок вона сколько ходит. Недаром говорят: в чужую бабу черт меду положил. Но соблюдать себя надо. Грех – он всегда боком выйдет…
– Вы же сами говорили, что теперь, проще.
– Кому проще, а кому… Конечно, если говорить о воспитательнице, не все у неё, наверное, тут было благополучно, – он повертел пальцем у виска.
– Кто же в наше время себя до этого доводит? Совесть подешевела…
– Не угодило вам нынешнее поколение, – улыбнулся я. – Ох, не угодило.
– Мне‑то что. Я своё пожил. Пусть сами разбираются.
Нас все равно никто не слушает.
– А вы?
– Слушали. Попробуй я отцу слово поперёк сказать, Снимет штаны и за милую душу поддаст горячих. Уважение было. Дети родителей почитали. Жены – мужьев. Батька мать мою не бил, но зато его слово – закон. С малолетства приучена.
– Тоже не сладко. Горькая женская доля, – подзадорил я старика. – Рабство семейное, рабство общественное…
– Ишь, словечки понасочиняли, – усмехнулся ен. – Да вы‑то почём знаете? Думаете, бабы только хрячили?
И веселиться не смели? Ещё как! На масленицу, на иванов день, на троицу какие гулянки заводили! Работали, верно, работали до семи потов. С зари до зари. Но уж если гуляли‑на всю железку. И пели и плясали… А нынче…
Вона, насмотрелся в клубе. Подрыгаются» друг подле дружки и айда по домам. Какие раньше пляски были! Обчие и поодиночке. Русская, камаринская. А кадриль! Хе‑хе. Одно загляденье. Не только для девок. И замужние от души веселились. И не так заглядывались на сторону, как нынче.
Всяк своё гнездо берег. А тем более от такого парня, как завклубом…
(Муж Залесской работал в Крылатом завклубом.)
– Интересный?.
– Симпатичный. Артистом прозвали. Галстук такой надевал… Ну, махонький, поперёк торчит…
– Бабочка?
– А шут его знает. В обчем, культурный, обходительный. Девки по углам шептались, вздыхали вс„… И что ей ещё надо было, не понимаю…
– Может, ей было плохо оттого, что другие вздыхали?
– Он – мужик. Ничего здесь особенного нету. Тем паче парней у нас не хватает. Главное, он на эти охи‑вздохи не обращал внимания.
– Не удостаивал?
– Говорят, шуры‑амуры не крутил.
– А она внешне как?
– Что теперича толковать? Нету человека… Приятная была. Вежливая. Городская, одним словом. Жалко…
Я невольно посмотрел на часы. Дед пожелал доброго сна. И ушёл в свой закуток, в помещение совхозной конторы. Я остался один на один с тишиной.
Утром меня разбудил директор совхоза. Было рано. А в Москве сейчас – глубокая ночь.
Он вошёл прихрамывая. Крупное, почти квадратное тело, большая голова, бритая наголо, густые чёрные брови и такие же усы. Пиджак слегка помят на спине, наверное от постоянного сидения на стуле и в машине. Брюки галифе заправлены в хромовые сапоги.
– Мурзин, Емельян Захарович, – представился он. – Прошу извинить. Забежал пораньше, а то если понадоблюсь, не поймаете, в поле закачусь. Поверите, сплю тричетыре часа в сутки. Уборочная…
Я стоял посреди комнаты в трусах и майке и со сна не мог сообразить, что мне надевать в первую очередь.
– Ничего, я понимаю… – пробормотал я, берясь то за рубашку, то за брюки, то за пиджак.
– Так вы ко мне сейчас зайдёте?
– Да‑да, конечно.
…Несмоуря на ранний час, в конторе было много народу, хлопали двери, стучала пишущая машинка, кто‑то громко требовал по телефону ветеринарную лечебницу, В кабинете Мурзина прохладно и чисто. Погода осенняя, но все окна настежь. На столе – алый вымпел «За первое место в соревнованиях по футболу Североозерского района Алтайского края».
– Устроились ничего? – спросил он, когда я сел.
– Нормальнр.
– Правда, у нас не такой комфорт, как в городе… Но думаю, наверстаем. Ванную соорудим, телевизор поставим. Хорошо, правда?
– Правда, – кивнул я.
– Значит, с жильём в порядке?
– Да, конечно.
– Ну, тогда приступим к делу.
– Я слушаю.
– Вы скажите, что вас интересует. Постараюсь ответить.
– Прежде всего: у вас должны быть основания, если вы написали письмо в прокуратуру… Какие?
Он хмыкнул, провёл пятернёй по гладкой голове‑от затылка ко лбу и обратно.
– Трудный вопрос вы задали. Так сразу и не ответишь.
– Вас не удовлетворили результаты проведённого следствия?
Мурзин покачал головой:
– С одной стороны, сомневаться в вашей работе я как бы не имею права. Вы своё, я своё. Но если подумать, конь о четырех ногах и то спотыкается. Верно я говорю?
– Все мы люди, – развёл я руками.
– Вот именно. Я тоже человек. Но и руководитель. Депутат к тому же. Ходят слухи в совхозе, что нечисто тут дело. Болтают даже, будто следователя подкупили… Который месяц пошёл со дня смерти Залесской, а все успокоиться не могут. Судачить людям я запретить не могу, верно я говорю? – Я кивнул. – Ну, я скажу, что это все сплошная чепуха, выдумка, парторг скажет, Иванов, Петров, Сидоров. Так ведь не поверят. Надо им убедительно доказать, на фактах: воспитательница действительно покончила с собой или нет. И если да, то почему. Мало ли бывает ошибок. Одна комиссия приедет – вроде гладко, другая приедет – все наоборот, сплошные непорядки. Верно я говорю? – Я опять кивнул. – И ещё. Руководитель совхоза кто?
Я. А может быть, что‑то проглядел, упустил? Может быть, человеку худо было, а мы прошли мимо, вовремя не поддержали. Видите, сколько аспектов в этом вопросе?
– Ну что ж, я вас понимаю…
– Погодите. Ну, несознательный элемент – это одно.
Им, может, объясняешь, объясняешь, и все попусту. Вбили в голову. Но когда к вам приходят сознательные люди, коммунисты, комсомольцы, и говорят: не верим, что Залесская могла пойти на самоубийство. Я им должен ответить что‑то конкретное. Верно я говорю?
– Вы можете сказать, кто именно приходил?
– Конечно. Заведующая детским садом, кандидат в члены КПСС, раз. – Он загнул палец. – Воспитательница того же детсада Завражная, два. Комсомолка. Между прочим, ближайшая подруга Залесской. Мамаши приходят, чьи дети воспитывались у Залесской. Да‑да, приходят. Среди них хорошие, честные работницы. Это не какие‑нибудь бабки с завалинок. Я одной говорю, что органы следствия свою работу знают, не доверять им мы не имеем права.
Другой…
В дверь заглянула секретарша. Ей‑богу, прямо девчонка из седьмого‑восьмого класса. Вот ради кого Женя Линёв осел в совхозе. Да и сам участковый выглядел очень молодо.
– Емельян Захарыч, район, – виновато произнесла она.
Мурзин сказал мне «извините» и схватил трубку одного из трех телефонов.
– Да, слушаю. Какое утро? Я уже скоро обедать собираюсь. Это вы там только что встали… Идёт нормально.
Надо справиться у Ильина. Он даст самый точный процент, – до сотых включительно. – Мурзин некоторое время поддакивал в трубку, изредка поглаживая бритую макушку. Про себя я уже назвал его Котовским. – А нельзя без меня? Если вам все равно, пошлю Ильина. Будь здоров.
Он с треском опустил трубку и стал вертеть диск другого аппарата.
– Объясняю… Кто это? – спросил он по телефону. – Николай Гордеевич у вас не объявлялся? Куда уехал? – Директор нажал на рычаг и снова стал набирать номер. – Выходит, надо заново все поднять. Чтобы люди наконец успокоились. Верно я говорю? – Он махнул рукой: сейчас, мол, продолжим…
– Николай Гордеевич, насилу тебя разыскал. Ты уж не в службу, а в дружбу, надо быть в районе к часу у второго секретаря. Я бы мог, да ты им выложишь все как на тарелочке. Не забудь про транспорт.
Рогожин, анафема, опять будет клясться, что выслал двенадцать, а прибыли восемь. Сам проверял сегодня. И один шофёр пьян в стельку. Кто его знает, со вчерашнего или уже с утра успел приложиться? Это подчеркни особо. Уже третий случай. Шенкелей этому Рогожину, шенкелей. Я заеду, не беспокойся. – Он закончил телефонный разговор. – Вы спросите почему? Много я видел. И войну прошёл. Как бы худо ни было, а человек стремится прежде всего жить.
Невмоготу, кажется, уж лучше сдохнуть, чем такая жизнь, а все‑таки помирать не хочется. А тут… Или я чего‑то не понимаю, или ненормальность какая‑то. Да ведь с виду нормальная, жизнерадостная. Погубил себя выходит, человек, похоронили, а виновных нет, верно я говорю?
– Что я могу вам сказать, Емельян Захарович?.. – Пока директор совхоза разыскивал этого неуловимого Ильина, у меня потерялась нить беседы. – В настоящее время я знаю не больше», чем следователь, который вёл расследование до меня. От вас слышу только общие рассуждения, хотя они мне понятны. По‑человечески, по‑граждански…
– А что? Вы хотите, чтобы я указал виновного? Я его не знаю. Может, я виноват. Обидел чем‑то её. Не создал условии. Может, Иванов, Петров, Сидоров…
– Залесская обращалась к вам с какой‑нибудь просьбой?
– С просьбой – нет. А когда её выбрали в группу народного контроля, пришла. Говорит, не справится, мол. Я ей говорю: справишься, актив поможет. А кто её знает, может, она кого обидела или её… Верно я говорю?
– Постойте, она раскрыла какое‑нибудь крупное хищение или злоупотребление?
– Что значит крупное? За это тянут к вам. Так, мелкие недостатки.
– И все‑таки подробнее, пожалуйста.
– Я уж и не припомню всего.
– Выходит, у неё были враги?
– Не знаю. В этом как раз и следует разобраться…
В дверях появился заспанный, растрёпанный человек.
– Звали, Емельян Захарыч?
– Звал, Еремеев, звал. – Мурзин поморщился. – Причесался бы для порядку. Стыдно…
– Ладно уж, мои вороные‑пристяжные не обидются…
– Перед людьми стыдно. Вот что, если опять из Песковского пруда будешь воду возить, поставлю навоз чистить!
– Так эвон какого кругаля давать…
– Надо будет, так и за двадцать вёрст ездить будешь!
Это тебе не свиньи, а люди! Верно я говорю?
Мужчина провёл рукой по взлохмаченной голове и медленно вышел из кабинета.
– Вот так работаем, – покачал головой директор совхоза. – Пока сам носом не ткнёшь, не слушаются… Ну, какие ещё у вас вопросы? Давайте уж вс„выяснять.
Я улыбнулся:
– Ну, сразу так, наверное, не получится.
– Ясное дело.
– Залесская упоминала в предсмертном письме о своей связи с кем‑то. Может быть, это был кто‑то из работников совхоза. У вас нет никаких предположений?
Мурзин посуровел:
– Хотел я и об этом. Прокурору не писал. Не по назначению, если так можно выразиться. Но вам сказать считаю нужным… Не везёт нам с главными агрономами. Один не поладил с районным начальством. Уехал. Другой, Пащенко, покрутился немного, посчитал, условия для него не те. Перспективы, мол, нет. И был таков. О нем я не жалею, рад, что избавился. Ни богу свечка, ни черту кочерга. Наконец, приехал Ильин. Николай Гордеевич. Не жалуюсь, работник хороший. Боюсь, и его выживут. Плюнет на все, уедет, тогда что?
– Почему?
– Болтают, что Залесская имела в виду именно его.
– Предположим, вдруг действительно он?
Мурзин ответил резко и категорически:
– Не верю!
– Тогда что ему бояться?
– Сплетни могут кого угодно довести. Верно я говорю?
Зачем человеку ронять авторитет?
– Возможно. Я Ильина не знаю… А он давно у вас работает?
– Сейчас скажу. С марта. С ним посевную провели. Не знаю, что там другие, а я ему верю.
– Если не Ильин, как вы говорите, то значит – другой. У вас подозрений нет?
– Не‑не‑не. Тут помимо наших приезжие бывают, не уследишь. Летом студенты помогали строить. Из Томска.
Коровник поставили. Не видели? Покажу. Чудо будет. Студенты – народ молодой, горячий. Ещё – механизаторы из других мест. Рабочих рук не хватает…
– Значит, местных, своих вы исключаете?
– Об этом я не говорю. Но если бы наш, пошли бы разговоры. Все знают друг друга…
– Вы же не доверяете сплетням…
Емельян Захарович усмехнулся:
– И то верно. Действительно. На чужой роток не накинешь платок. Короче, не знаю. Напраслину возводить не буду.
В конце нашей беседы Емельян Захарович поинтересовался:
– Вы где думаете свою резиденцию организовать? Понадобится небось помещение, чтоб с людьми говорить?
– Скорее всего, в комнате милиции… – неопределённо сказал я.
– Зачем вам там тесниться? Могу предложить рядом, через две двери, кабинет главного зоотехника. Пустует.
– Так сказать, зоотехник устроился поближе к производству…
– Кадры – больной вопрос. – Он вдруг улыбнулся: – Как следователь, помогите подыскать специалиста.
– Кого я обычно ищу, вам не подойдёт…
– Да, работа у вас не из весёлых…
Мурзин стал поглядывать на часы.
– За один раз нельзя объять необъятное, – поднялся я. – Надеюсь, у нас ещё будет время встретиться.
– У вас‑то да. У меня оно на вес золота. Для меня самые подходящие часы или утром, часиков в пять, или вечером, где‑то около двенадцати.
– Ночью?
– Мне ночью удобнее. Сами видели, все время отрывают. А нужна тихая, спокойная обстановка. Верно я говорю?
– Ладно, значит, ещё встретимся, – сказал я. – Кстати, оформим нашу беседу.
– Как вам нужно. Я от своих слов не отказываюсь…
Только, ради Христа, не сейчас. Спешу.
Емельян Захарович распорядился, чтобы мне открыли кабинет главного зоотехника. Секретарша директора вытерла пыль. Принесла горшок с цветами.
– Вечером, после работы, придёт уборщица и вымоет все основательно.
На небольшом письменном столе под стеклом – прошлогодний календарь. Со стены улыбается румяная девушка в белом халате и косынке. Из‑под её полной руки сердито смотрит бурая корова. «Соблюдай чистоту на рабочем месте!» – призывает плакат.
Но рассиживаться я не намеревался. Такое уж у меня правило: поначалу исходить все своими ногами, пощупать своими руками, увидеть своими глазами.
И, прихватив в качестве понятого Савелия Фомича, который с охотой взялся за это, отправился осмотреть место происшествия, С закрытыми ставнями, с потёками по углам, дом производил впечатление заброшенности и беспризорности.
– Пустует? – спросил я у Савелия Фомича.
– Не идут. Суеверный народ, – покачал он головой.
– Богато живёте…
– И домишко жидковат. Сборнощелевой… Так прозвали их. Щитовой, значит. Поставили с десяток, когда совхоз создавали. Конечно, сразу с жильём туго было. Тут уж не глядели. Теперь обстраиваемся солидно.
– Нам – бы ещё одного понятого. Такой порядок.
Я огляделся. Улица была пуста. Только по разбитой дороге ехал грузовик. Я уже хотел остановить, чтобы попросить шофёра быть понятым. Но вспомнил: уборка. И опустил руку. Савелий Фомич заметил мой жест. И сказал:
– Пенсионерка напротив проживает. Наверняка дома…
Пенсионерка, оказывается, уже с большим вниманием наблюдала за нами из своего окна. Быть понятой согласилась не сразу. Савелию Фомичу пришлось пустить в ход все своё красноречие. Особенно он напирал на то, что я – «следователь московский».
– А в Москву меня не потащут? – с опаской спросила старушка. – Вон мою сноху в Барнаул вызывали.
– Нет, бабушка, не вызовем, – успокоил я её. – И вообще никуда ехать не придётся.
– Ну, тогда ещё можно. Поездов я боюсь, – призналась она. – Да и внучат не на кого оставить.
Я обошёл дом. Понятые двигались сзади, соблюдая дистанцию в два‑три шага.
Участок зарос репейником, дикими цветами. Они издавали острый, пряный аромат.
Ж„лтые зонтики напомнили мне мой дом. Мать приносила целые охапки цветов, которые якобы отпугивали тараканов, мух и прочих насекомых. Разложенные под шкафом, кроватями, по углам комнаты, зонтики сохли, рассыпались в порошок. Их выметали, заменяли свежими. Потом я где‑то вычитал, что растение это называется ещё пижмой.
Прусаки не хотели признавать её зловредного запаха и невозмутимо бегали по полу, не боясь ни. света, ни людей. Повод для отца лишний раз подтрунить над матерью…
Когда мы подошли к крыльцу, мой взгляд выхватил среди травы, прокравшейся к самому фундаменту, несколько ярко‑красных цветов. Нагнувшись, я разглядел кустик гвоздики, отчаянно боровшейся с повиликой. Если цветок не выручить, на следующий год его обязательно забьёт сорняк.
– Покойница посадила, – вздохнула старушка. И я понял, что речь идёт об Ане Залесской.
– Теперь внутри? – нетерпеливо спросил сторож.
– Нешто в доме темно… – неуверенно сказала старушка.
Я отворил ставни, едва державшиеся на петлях. В дом вошёл последним.
Маленькая прихожая заканчивалась кухонькой. Две комнаты. Первая‑побольше. Совершенно пустая.
Залесскую нашли во второй, служившей, видимо, спальней. Я её знал по фотографиям в деле.
Здесь стояла одна только голая кровать. Допотопное сооружение со спинками, выкрашенными под дуб, со звонкой панцирной сеткой.
Рядом со спинкой, у стены, находилась тумбочка. На ней обычно лежала бритва, которой Залесский, по его показаниям, поправлял виски.
Окно из спальни выходило на задний двор.
Везде – тонкий слой пыли.
Я осмотрел то место возле кровати, где была обнаружена Залесская.
Понятая негромко кашлянула:
– Крови не найдёте, товарищ следователь. Я сама мыла на другой день, как Анну увезли…
– Да? – машинально сказал я, подымаясь.
– Все сама. Валерий Георгиевич попросил по‑свойски, по‑соседски. Я и простынку стирала, и наволочку…
– Ещё что? –..Я осёкся: сейчас она только понятая.
– Пододеяльник…
– Хорошо, – остановил я её.
Окна изнутри запирались не на шпингалеты, а на крючки. Широкие форточки.
В деле, которое я знаю почти наизусть, моим предшественником записано, что окна были закрыты, форточки – открыты. Лето…
В кухонном закутке имелся небольшой встроенный шкафчик без полок. В нем
– запылённые бутылки. Иностранные, в магазине не принимают. Старая соломенная шляпа.
– Валерий иногда надевал, когда возился на участке, – прокомментировала старушка.
Ещё имелось несколько истрёпанных газет и журналов.
«Сельская молодёжь» полугодовой давности, «Иностранная литература», «Новый мир».
Я перелистал их. Из «Нового мира» выпала школьная тетрадка. Вернее, то, что от неё осталось – обложка и двойной листок.
Не та ли, из которой Залесская вырвала бумагу для последнего письма? А может быть, и другая.
Да, разжиться следователю, прямо скажем, нечем.
Тетрадку я на всякий случай забрал.
Замок входной двери – обычный, врезной. Он закрывался с трудом. Савелию Фомичу пришлось попыхтеть над ним.
– Что значит заброшенная» вещь, – вздохнул он. – Без руки хозяйской и железо чахнет.
Было непонятно, к чему это относилось: к безалаберности бывшего владельца, Залесского, или к заброшенности дома.
И все‑таки в протокол осмотра места происшествия эту деталь я вставил. Теперь надо фиксировать каждую мелочь. Пригодится она или нет, никогда не угадаешь.
Покинув пустой, прямо скажем, мрачноватый домик, я отправился в детский сад.
Директор совхоза назвал имя Марии Завражной. Ближайшей подруги Залесской.
Её показаний в деле не было. Все‑таки странно вёл дело следователь. Как можно было обойти такого человека? Наверняка ведь он знал об их отношениях с умершей…
Я зашёл к заведующей детсадом, представился. И пока она ходила звать Завражную и улаживала вопрос, с кем на некоторое время оставить её малышей, я быстренько прикидывал в голове план предстоящего разговора. Для меня знание собеседника, пусть даже мало‑мальски пригодного для выяснения фактов и обстоятельств, – дело первостепенной важности.
Нет двух людей, которые бы совершенно идентично зафиксировали все детали одного и того же происшествия.
Если даже они были непосредственными очевидцами события. Все зависит от психологии, человеческой фантазии и личной установки.
Мать моя любила приговаривать: всякая побаска хороша с прикраской. И вот эта самая прикраска присутствует везде непременно, хотим мы этого или нет. Это и настроение, и отношение к тому, о чем говоришь, и какие‑то ассоциации, воспоминания, а то и просто‑неправда.
Самое удивительное, что искренние, правдивые люди бывают иной раз для меня труднее и мучительнее тех, кто врёт и путает заведомо. Раз показавшееся может представиться им истиной. Они на ней настаивают. И как прорваться, как отшелушить дорогую «прибаску», если она – как бы образ события?
У того, кто хочет скрыть истину, все придумано. И эта ложь в ходе и соприкосновении с фактами и уликами обязательно терпит поражение.
Но ложность показаний, как бы они ни были продуманы и пригнаны преступником, входит в противоречие с реальными фактами, которые произошли в жизни…
Мария Завражная вошла несмело. Пристроилась на краешке стула. Молодая. Не больше двадцати. Красива подеревенски. Крупные и в то же время мягкие черты лица.
Чёлочка закрывала левый глаз, и девушка непрестанно её поправляла. Почти все время её рука, широкая, с нежными пальцами, была у лица.
– Машенька, – я невольно употребил ласкательное имя, – вы не волнуйтесь… Посидим, поговорим спокойно…
– Да, да, поговорим. А я не беспокоюсь.
– Вот и отлично. Как там без вас, детишки не набедокурят?
– Нет, они славные. Заведующая пока с ними.
– Трудно с малышами?
– Мне с ними хорошо… – Она почему‑то все время старалась смотреть не на меня, а прямо перед собой.
– Что у вас, призвание к этой работе?
– Не знаю. Никто из родителей не жалуется как будто,
– А дети? – пошутил я.
– Они славные, – повторила Завражная.
– Вы специально учились?
– Сразу после школы пошла сюда.
– Понятно. И уже кое‑какой навык, конечно, появился, профессионализм?
Завражная промолчала, пожав плечами.
– А как подруга ваша, Аня Залесская, быстро освоилась? – осторожно спросил я.
– Быстро. – Эавражная вздохнула. – Дело несложное.
Главное, хорошо относиться к людям. – Маша сделала на слове «людям» ударение.
Упоминание о Залесской не внесло в настроение девушки сколько‑нибудь заметного изменения. Напряжение осталось. Но почему?
– Вы с Аней подружились быстро?
– Она славная была…
– Понимаете, Маша, меня интересуют малейшие детали её поведения, настроения. Постарайтесь припомнить то, о чем я буду спрашивать.
– Понимаю. – Завражная нервно поправила чёлку. – Спрашивайте.
– Как вы с ней сошлись? Легко, хорошо?
– Она славная…
Вот упрямая девка! Заладила одно и то же.
– У вас были общие интересы, разговоры? – спросил я, быстро подавив раздражение.
– Вот, детишками занимались… Ну, и о жизни, само собой, говорили…
– И как же ей жизнь была, в тягость или в радость? – решил я попробовать напрямую.
– Всякое случалось. Как у всех.
– Были огорчения?
– Без этого не бывает.
– По какому случаю, не помните?
– Помню. Серёжку своего как вспомнит, ну и… Сколько с чужими не возись, к своему ещё сильнее тянет.
– Значит, по сыну тосковала?
– Очень.
– А почему его отправили к родителям мужа, не говорила?
– Почему же, говорила. Они, значит, когда с Валерием Георгиевичем сюда собрались, отправили сынишку на время туда, в Одессу. Не знали, какие условия, как обживутся…
– Ей нравилось здесь, в Крылатом?
– Говорила, что неплохо.
– А сына хотела забрать?
– Хотела. Все мечтала, как родит второго, так и Серёжку заберёт. Вместе, говорит, веселее.
– У неё был диплом агронома. Чем она объясняла, что пошла работать в садик, а не по специальности?
– Валерий Георгиевич присоветовал. – Имя Залесского Маша произносила с уважением.
– Слушалась она его, выходит.
– Выходит.
– Вы не знаете, у них были ссоры?
– Может, и были.
– Она не говорила?
– В семье всякое бывает…
– А вы не заметили в ней ничего, перед гсм как она…
Завражная грустно покачала головой:
– Обычная была.
– Припомните, пожалуйста, последний день, когда вы с ней виделись?
– В тот самый и виделись. Весь день. Вместе ушли с работы.
– Может, она вела себя необычно?
Девушка задумалась.
– Нет. Ничего такого не припомню. – Поправила чёлку и повторила: – Не помню.
– Как у неё сложились отношения с людьми, коллективом?
– Ладила. Не ругались.
– Ас директором совхоза?
– Наверное, тоже.
– Маша, что вас толкнуло пойти к Захару Емельяновичу? – Девушка встрепенулась. – Ну, когда вы сказали ему, что не верите в самоубийство Залесской?
– Пошла… Пошла, конечно… Непонятно все это. Получается, что ни с того ни с сего… – Завражная говорила сбивчиво. – И Серёжку жалко… Валерий Георгиевич очень тосковал. Оградку поставил и уехал… За один день все прахом… Вот и пошла…
– Может быть, у вас все‑таки есть какие‑то соображения, подозрения?
– Ни с того ни с сего получается… – повторила Завражная.
Да‑а, вот и поговорил с ближайшей подругой Залесской. В голове мало что прояснилось, а в душе – осадок.
Ключа к девушке не подобрал. И удастся ли подобрать? Даже не знаешь, кого винить – себя или её. А может быть, никого? Есть люди, показания которых стоят очень мало.
Их внимание слабо фиксирует события, происходящие вокруг.
…Около двенадцати ночи ко мне зашёл Мурзин. Он тяжело сел на стул и некоторое время растирал колено обеими пятернями.
– С утра ничего. А к вечеру прямо огнеу жжёт, – сказал он, как бы извиняясь. – Ну, давайте, что там надо подписывать.
Я дал ему протокол допроса. Емельян Захарович достал очки и стал читать медленно и внимательно запись беседы. Внизу каждой страницы ставил подпись‑полностью фамилию. На лице – никаких эмоций. Словно газету просматривал. Кончив читать, ни слова не говоря, написал на последнем листке: «Протокол мною прочитан. Показания с моих слов записаны правильно. Право делать замечант, подлежащие занесению в протокол, мне разъяснено. Е. Мурзин».
Я был озадачен его осведомлённостью в нашей казуистике.
Директор совхоза снял очки, положил в футляр.
– Вот вы спрашивали, почему я написал письмо прокурору республики. Иной раз погубить человека – проще простого. Грубо обойтись. Забыть на какое‑то мгновение, что перед тобой живая душа. Что, например, с одним моим другом произошло? Много мы вместе вынесли, хлебнули горя – на сотню бы хватило. И в войну тоже. Я получил пулю в правое лёгкое. Его засыпало. Контуженный, две недели лежал. Потом опять встретились в одной роте. До Праги дошли вместе… Мне что, я лихой кавалерист. А он на нервах держался. Голова – не чета многим теперешним профессорам. Но ничто не проходит даром. Сам иной раз удивляюсь, как это я после всего кручусь, дела какие‑то делаю, радуюсь, кого‑то ругаю, снимаю стружку, детей нарожал, внуков нянчу… А у него отложилось, – Емельян Захарович покрутил пальцами возле виска. – Душевное смятение. Тоска. Мне. жена его писала. Тоже скажу вам, выстрадать столько и держаться настоящим героем… Короче, заболел человек. Она его с трудом уговорила пойти к врачу. Что в таких случаях делать надо? Поднять настроение, создать обстановку, послать на курорт, в санаторий, я не знаю, куда ещё там. Посоветовать чем‑то заняться. Лыжи, рыбалка, может быть‑цветочки разводить. Ведь отвлечься можно чем угодно. Врач вместо всего этого говорит: «Мы вас можем поставить на учёт, сообщим на работу, а они там уж пусть сами делают выводы». А он к тому времени опять был в зените славы. Нет, вы можете себе представить, как это подействовало на него? Выходит, врач не оставил ему надежды… Удивительно, где были люди, что трудились рядом? Я бы во все колокола звонил. Окружил бы его соответствующей обстановкой… Потом, когда его не стало – он наложил на себя руки, – возносили до небес. Кого, мол, потеряли, невозместимая утрата… Жаль, я обо всем узнал слишком поздно. Человека уже не было. Но все равно так дела не оставил. Написал в Минздрав… О враче…
– Ну и как отреагировали на ваше письмо?
– Врача от работы отстранили. Такого психиатра не только к больным, к нормальным людям нельзя на пушечный выстрел допускать. Видите, невнимание иной раз оборачивается трагедией… Нельзя быть равнодушным. Вот только получается у меня не очень весело: второй разпишу, когда человека уже нет.
– Он поднялся: – Я вам больше не нужен сегодня?
– Спасибо, что зашли. Не забыли…
– Таких вещей я не забываю.
Мы простились. Мурзин вышел, припадая на ногу сильнее обычного.
Признаться, судьба этого человека меня заинтересовала не на шутку. Хорошо бы разузнать о его жизни подробнее…
В женскую консультацию в Североозерске, где Залесская состояла на учёте, я поехал рано утром. Перед отъездом я попросил участкового инспектора Линёва разыскать Коломойцева, совхозного шофёра, который был у Залесских дома за несколько часов до происшествия, чтобы назавтра с ним побеседовать. Круглые сутки шёл хлеб. У всех сейчас горячая пора. Что говорить о шофёрах…
Обследование Залесской проводила сама завконсультацией Мамбетова.
Врач перелистала пухлую историю болезни умершей и сказала:
– Теперь я вспоминаю пациентку совершенно отчётливо. Знаете, это профессиональная особенность. Для нас история болезни‑лицо человека. Залесская переносила беременность нормально. Вы знаете, очень важно, если первый ребёнок родился рано. Женскому организму материнство не вредит, а помогает. Если нет, конечно, патологических отклонений. Точно установлено: чем больше детей, тем меньшая вероятность заболевания раком.
– Как у Залесской было со здоровьем?
Мамбетова листала карточку и словно читала жизнь человека:
– В детстве развитие нормальное. Как у всех – корь, свинка, коклюш. Аппендицит вырезан в шестнадцать лет.
Серьёзных заболеваний не было. Первая беременность в двадцать – это нормально, даже хорошо. Протекала без отклонений. Родила в срок. Роды нормальные. Кормила сама до девяти месяцев. Дальше все в порядке. Ни одного аборта. Вторая беременность – в январе этого года. На втором месяце небольшой интоксикоз. Явление распространённое. – Завконсультацией закрыла историю болезни. – Сейчас бы она имела уже второго ребёнка. Думаю, здорового… Какая трагическая нелепость… Оставить сироту, погубить себя и так и не появившуюся на свет ещё одну жизнь…
– Хадиша Мамбетовна, когда к вам Залесская обращалась в последний раз?
– Это легко установить. Последнее посещение – 27 июня.
Я прикинул – меньше чем за две недели до смерти.
– По какому поводу?
– Очередное обследование. Да и приходило время думать о декретном отпуске.
– Как вы считаете, у неё все было нормально в смысле здоровья, настроения?
– По‑моему, да. Беременность развивалась без отклонений. Все анализы в норме. Я ещё удивилась, когда она спросила, нельзя ли сделать аборт…
– Что вы ответили ей на это?
– Ответила как врач. Во‑первых, мы всегда убеждаем оставить ребёнка, во‑вторых, никакой врач не взялся бы сделать ей аборт. Разве что в самом крайнем случае. Это ведь почти созревший плод. Около семи месяцев. Недоношенные, семимесячные, в большинстве случаев теперь вполне нормально развиваются…
– Она настаивала?
, – Настаивала. Но я её попыталась отговорить. Впрочем, женщина она культурная, могла знать сама. Ну а потом…
– Вы как врач считаете в таком случае её поведение нормальным?
– Она, в общем‑то, производила впечатление уравновешенного, не угнетённого чем‑либо человека. Но кто знает? То, что она говорила об аборте… У женщин в её положении особенно чувствительна нервная система. И психические отклонения вполне возможны. У одних они протекают не ярко выражено, у других – могут принять опасный характер…
– Могла ли она покончить с собой в результате, как вы выразились, психических отклонений на почве беременности?
– Категорически исключать невозможно,
– Когда точно она забеременела?
Врач развела руками:
– Точно мы можем сказать, когда ребёнок уже родится.
– А в период беременности?
– Возможна ошибка в две недели. В ту и другую сторону.
– Как по документам?
Мамбетова снова заглянула в карточку:
– Январь. Но возможно и декабрь…
Вопрос о сроке беременности я уточнял не просто так.
В январе Залесских ещё не было в Крылатом. Они жили далеко от этих мест, в городе Вышегодске Ярославской области.
В предсмертном письме меня давно уже занимало одно место: «Если бы я даже и смогла перебороть себя, очиститься, постараться стать лучше, это невозможно. Все время рядом будет находиться напоминание о моем предательстве по отношению к тебе…»
Что может служить напоминанием? Само воспоминание об измене. Это вариант вполне возможный. Судя по стилю письма, Залесская мыслила довольно образно.
Второе‑какая‑нибудь вещь. Но от вещи всегда можно избавиться.
Остаётся третье – человек. Скорее всего – так и не родившийся ребёнок. Может быть, Залесская считала, что отцом его является не муж, не Валерий Залесский? В таком случае проясняется её просьба об аборте. Последняя возможность устранить фактор мучительного, раздвоенного существования. За две недели до рокового шага…
Но почему же тогда она не избавилась от беременности раньше, когда позволял срок?
Причин может быть много. Боязнь. Ей бы пришлось это делать впервые. Нравственные колебания. Сомнение – от Залесского или нет будущий ребёнок. Наконец, обыкновенная человеческая нерешительность. Как можно дальше оттянуть решение больного вопроса…
Рано утром следующего дня я сидел в кабинете главного зоотехника. Приходилось подлаживаться под совхозный ритм.
Так же сурово глядела на меня бурёнка из‑под руки доярки.
Секретарша Мурэина, зашедшая узнать, не нужно ли мне чего, спохватилась:
– Я же говорила, чтобы сняли это. – Она приставила к стене стул, чтобы убрать плакат.
– Оставьте, не мешает, – остановил я.
– Несолидно вроде бы… – сказала она нерешительно.
– Почему же? – Я улыбнулся. – Любое рабочее место надо содержать в чистоте.
Секретарша ушла, пожав плечами.
Коломойцев был вызван на восемь часов. Ясился он в десять.
С первого взгляда этот парень, производил странное впечатление. Шляпа с небольшими, загнутыми вверх полями, и при этом‑замасленная куртка, штаны с пузырями на коленях, заправленные в сапоги. Сапоги же – шевро, надраенные до блеска. Как он сохраняет их в чистоте на разбитых, грязных дорогах? Я поинтересовался.
– Я же в машине, – ответил он, несколько озадаченный моим вопросом, и сказано это было таким тоном, будто ездил он на «Чайке» по вымытой, чистой Москве.
Длинные, спутанные волосы, чуть подкрашенные.
И прямо‑таки дворянские баки и усы – холёные и аккуратно подстриженные. Кисти рук тонкие, длинные, но загрубелые от баранки, чёрные от машинного масла. Во рту – погасшая трубка…
Во всем его облике, где соседствовали крайности, пожалуй, самым примечательным являлись глаза. Светло‑голубые, при сильном освещении они светлели ещё больше и казались прозрачными.
Во всяком случае, шофёр совхоза «Маяк» выглядел необычно.
Я попросил его рассказать о том злополучном вечере, когда они выпивали в доме Залесских, а потом у него.
– Вы считаете, – спросил он, поглаживая, бритый подбородок, если бы мы не выпили, Аня не решилась бы на это?
– Меня интересуют подробности. Детали.
– Но я уже рассказывал…
– Повторите, пожалуйста, ещё раз.
– Знаю, – усмехнулся он, пыхнув погасшей трубкой, – ловите на деталях.
Я пропустил его замечание мимо ушей.
– Изложите, пожалуйста, последовательно, как все происходило.
– Днём встретил возле клуба Валерия. Он сказал, заходи, посидим, мол. У меня, то есть у нас, и в мыслях не было напиваться.
– Но водку принесли ведь вы.
– А как же с пустыми руками? Что, духи нести или подарок? Не день рождения, а просто так…
– Хорошо, дальше.
– Ну, сели. Аня, помню, сготовила в тот день борщ и котлеты. Незаметно выпили всю бутылку. Под хорошую еду.
– Аня пила с вами?
– Кажется, рюмочку. От силы – две. Валерий упросил.
– Но ведь она была в положении все‑таки…
– Рюмку‑то! Валерий твердил, что если пить вино, то ребёнок родится красивым…
– Ладно. Выпили. Маловато для настоящих мужчин…
Коломойцев улыбнулся:
– Вы сами подсказали нужную мысль.
– Нет, это ваши слова…
– Может быть, может быть. Я, честно признаться, инициативы не проявлял. В гостях же, а не у себя. Валерий хотел ещё. Аня, естественно, против. А мне каково? Я их уважаю одинаково. Оба стоящие ребята. Поддержи одного – другой обидится. Сижу, не выступаю.
– Наверное, можно было послушаться беременную женщину, как вы считаете?
– Да, виноват, смалодушничал. Должны понимать:
мужская солидарность… Короче, Валерий предложил пойти ко мне.
– Подождите, они. сильно поругались?
– Что вы! Интеллигентные люди. Она говорит, пожалуйста, мол, идите, просто ей неприятно на это смотреть.
– Понятно. Ну а Залесский?
– Неужели вы думаете, что он грубил или хамил?
Все тактично. Он выступил, что надо, мол, ещё выпить, чтобы освободиться от стресса, очистить мозги. Я, говорит, тебя понимаю, пойми и ты меня. С тем и пошли… Я считаю, что так и должно быть среди современных людей. А?
– Много вы ещё выпили?
Коломойцев болезненно поморщился. Напоминание о выпивке раздражало его.
– Понимаете, наверное, во всем виноват спирт.
– Вы хотите сказать, доза принятого спирта?
– Не‑е‑ет. Какой‑то он был нечистый. С запахом. Может быть, в плохой посуде был. Валерий обычно держался. А тут – как обухом по голове. Отключились. Куда уж ему домой. Только травмировать Аню. И ещё плохо ему стало.
Коломойцев говорил быстро, проглатывал окончания.
К тому же шипящие он произносил с присвистом. И я иногда с трудом улавливал смысл.
– Вы говорите, что ему стало плохо? – переспросил я.
– Простите за натурализм. Рвало. Среди ночи.
– А вы как?
– Худо. На следующий день я его вылил к чёртовой матери, – сказал он таким решительным тоном, что не оставалось никакого сомнения: спирт был вскоре долит до капли.,
– Долго вы сидели?
– За полночь. – Он подумал. – Может быть, раньше, может быть, позже, знаете, как под этим делом.,
– Не знаю, Он усмехнулся. Пососал трубку.
– Ну да…
– Что «ну да»?
– Совсем, что ли, не потребляете?
– Нет.
– Теперь понятно, – сказал он загадочно.
– Что вам понятно?
– Вы все время выступаете насчёт выпивки…
Я улыбнулся:
– Мне кажется, вас этот вопрос задевает…
– Ничего подобного. Выпиваю, как все. Не больше других. В наше время без этого не обойтись.
– Вы так считаете?
– У людей теперь все чаще наступает стрессовое состояние. Чем его можно снять? Немного выпить… В США, например, ищут заменитель алкоголю. Проблема!
– Вы же шофёр.
Коломойцев закинул ногу на ногу:
– Ну и что? Почему‑то творческим работникам это разрешается. Им это необходимо для вдохновения. А простым смертным – запрет. Они не люди…
– Уверяю вас, когда человека забирают в вытрезвитель, не смотрят, простой он гражданин или известный артист, писатель, композитор…
Коломойцев решил меня поддеть:
– А если академик, тоже забирают?
– Положение для всех общее.
– Ну да, выступайте.
– Мне кажется, мы отвлеклись. Как вы этого, ни хотите, вернёмся к вашей выпивке. Итак, Залесский в ту ночь оставался у вас ночевать?
– Да.
– А кто ухаживал за ним, когда ему стало плохо?
– Наверное, Евдокия Дмитриевна, моя хозяйка. Я спал.
– Вы, значит, не помните, что с ним было?
– Откуда! Узнал только наутро.
– Вы спали и ничего не слышали?
– Не слышал. Проснулся только утром.
– Хорошо. Станислав, какие взаимоотношения были в семье Залесских?
– По‑моему, они отлично умели жить вместе, хотя и любили друг друга…
Я посмотрел на него почти с удивлением. Откуда у молодого парня такая формулировка?
– На основании чего вы это заключаете?
– Я доверяю прежде всего своим чувствам.
– Видите ли, для протокола чувства – вещь в какой‑то степени нематериальная…
– А мне кажется, это, самое главное, – сказал он твёрдо.
– Хорошо. Давайте дальше. Вы, наверное, говорили с Залесским о жизни?
– Очень много.
– К примеру, как он относится к супружеской измене?
– Вы меня извините, но это мещанские разговоры.
– Понимаете, нам все‑таки придётся остановиться на данном вопросе… важном для следствия. Как он относился к этому?
– По‑моему, широко, по‑современному…
– Конкретнее. Говорил ли он вам о том, что подозревает жену? Его реакция на это?
– Нет, он не подозревал её. Следовательно, какая может быть реакция? Помню, её уже увезли в район, он сидел на крыльце и выступал: «Зачем она это сделала?
Главное – жизнь. Все можно понять и простить. Зачем она это сделала…» Думаю, для него превыше всего было счастье Ани. Ну, а если изменила, что ж, жизнь есть жизнь.
Валерии, как мне кажется, понимал все это и мог простить. Он, повторяю, был большой души человек. Не копался в мелочах. Не захотел быть агрономом, бросил институт, захотел увидеть свет – пошёл простым моряком на корабль, решил написать роман о целине – поехал за– тысячи километров. И уж, конечно, какая‑то там измена его не перевернула бы.
– А роман он написал?
– Сказал, что собирает материал пока… А потом… До этого ли было?
Итак, Залесский тоже без пяти минут агроном. Сведение интересное. Новое. Надо бы ознакомиться с его автобиографией в отделе кадров.
– С Аней они познакомились в институте?
– Да, она училась курсом младше.
– Интересная собой?
– Хорошее, славянское лицо, что‑то в ней было… Между прочим, у Ципова есть плёнка. Можете посмотреть.
– Кто такой Ципов?
– Он сейчас вместо Валерия в клубе. И ещё киномеханик. Залесский добился покупки киносъёмочного аппарата. Любительского. Полезное дело задумал – кинохронику совхоза. При нем отсняли несколько мероприятий. На одной, кажется, есть Аня…
После допроса Коломойцева я пошёл в совхозный клуб.
Там было холодно и сыро. Пахло гуашью. Я прошёл через коридор в зрительный зал. Никого. На окнах – тёмные шторы. Только одно, с поднятой гардиной, пропускало свет.
Грубо зашитый посередине экран, на стенах транспаранты.
Откуда‑то доносились приглушённые звуки гитары.
– Кто здесь есть?
Внезапно колыхнулся экран, казавшийся намертво вделанным в стену, и высунулась голова с залихватским огненно‑рыжим чубом:
– Мы.
– Кто мы?
– Ципов. Проходите сюда, если есть дело.
За экраном – стена, за ней – маленькая комнатка, заклеенная афишами кинокартин. Особенно здесь благоволили к Чурсиной…
Как можно разместить на таком пространстве письменный стол, диван с лоснящимися валиками, шкаф и три стула – было непонятно.
Я смотрел на веснушчатого паренька – а Ципову было отпущено столько веснушек, что хватило бы с лихвой на дюжину парней, – я мне вспомнилась песенка из мультфильма «Рыжий, рыжий, конопатый…».
– Слушаю вас, – важно произнёс завклубом. Мне едва удалось сдержать улыбку. Как это было сказано!
Я представился. Изложил цель моего прихода. Паренёк спросил:
– Где будем просматривать? Вам, конечно, лучше, чтобы экран был побольше?
– Хотелось бы…
– Тогда в зале.
Мы перешли в зрительный зал. Ципов установил небольшой любительский проектор, достал кассеты.
– Какой камерой снимали?
– Шестнадцать миллиметров. «Киев». У меня готово.
Можно начинать?
– Да, пожалуйста.
Он опустил штору и начал колдовать над аппаратурой.
– Это не «Колос», конечно, но тоже кино.
– А что такое «Колос»?
Ципов показал рукой на заднюю стенку клуба, где чернели окошечки кинопроекторов:
– Моя основная техника.
– Понятное дело. У меня к вам просьба: говорите, кто на экране. Я ведь никого не знаю.
– Будет сделано… Поехали.
Застрекотал моторчик, на белом полотне высветился прямоугольник, и на экране возникла летняя крылатовская уяица. С качающимися от ветра тополями, с сонными домишками. Улица тоже качалась, дорога металась из стороны в сторону, будто оператора шатало, как пьяного.
Ципов смущённо кашлянул:
– Проба.
Наконец камера остановилась. Молоденькая девчонка, с косичками, в коротеньком платье, строила рожи в объектив. Я вопросительно посмотрел на паренька, чуть видневшегося в полуосвещённом зале.
– Одна тут, с почты… – Он ещё больше смутился.
– Кто снимал?
– Я, – тихо сказал Ципов.
Потом на экране побежали блики, полосы, и вдруг явно обрисовались ряды голов.
– Собрание, – пояснил Ципов. – Здесь, в клубе, я снимал.
Люди вставали с мест, смотрели прямо в аппарат, ктото улыбался, кто‑то качал головой. Ребятишки подпрыгивали, показывали язык…
– Несознательная публика, – проворчал киномеханик. – Как дикари.
Камера перескочила на президиум. Во главе стола – Мурзин. Держался он просто. Наверное, привык к киносъёмкам.
– Наш директор, Емельян Захарович, – произнёс Ципов. – А это парторг Шульга и зампредседателя райисполкома Зайцев.
И парторг и зампредседателя держались напряжённо.
Аппарат полоснул по лицам и остановился в центре зала.
– Валерий Георгиевич, – сказал киномеханик. И тихо добавил: – С Аней…
На них он держал камеру долго: начальство… Не знаю, чувствовали, видели ли они, что их снимают. Мне показалось, что нет.
Залесский, едва откинувшись на стуле, словно наблюдал исподтишка за женой. Она сосредоточенно смотрела на сцену, вся подавшись вперёд.
Профиль Залесского выделялся ярко, рельефно. Неумелая подсветка. Черты лица его рассмотреть было трудно.
Светлый силуэт. И скошенные на Аню, насторожённые глаза… В её длинных волосах играли блики.
Промелькнули, пролетели на экране головы, и в кадре уже – трибуна.
– Главный агроном, – пояснил Ципов. – Ильин.
Беззвучно шевелились губы, ритмично двигались руки главного агронома. Совершенно плоское, неумело высвеченное лицо. Да, оператор явно делал первые шаги. Свет ставить он не умел.
Затем, как в сказочном фильме, Ильин превратился в Мурзина, тот – в парторга. И без всяких перебивок – опять Валерий Залесский и Аня. Он улыбался. Вернее, усмехался. Залесская нагнула голову…
Резко осветился экран. По берегу реки бежала девушка в купальнике. Та самая, что строила рожицы в начале плёнки.
– Больше Ани нету, – глухо проговорил Ципов.
– Хорошо, – сказал я. Надо было прекратить его страдания. – Если можно, повторите зал.
Снова Залесский насторожённо смотрел на жену, она – на главного агронома. И опять Валерий чему‑то усмехался, а Аня прятала глаза.
Киномеханик остановил аппарат перед тем, как появиться девушке на пляже. Включил свет.
– Конечно, не монтировали? – спросил я.
– Нет. Как отсняли, так и не трогали.
– А когда было собрание?
– В мае. Посевная как раз шла…
…По дороге в правление совхоза я вновь и вновь вспоминал увиденном на экране. Жаль, конечно, что изображение без звука. Г&лос, интонация, вырвавшаяся реплика – все было бы яснее, о чем там говорил Ильин. И можно ли это восстановить?
Черт побери! Иди догадайся, что происходило в душе каждого из супругов. Может, он спросил её о каком‑нибудь пустяке? А может быть, нет.
Помню, как‑то в передаче «Кинопанорама» по телевизору показывали, что такое дубляж фильма с иностранного языка. Один отрывок – шутка. Из «Фантомаса». В эпизоде с комиссаром Жювом подложили под изображение и артикуляцию совершенно другой текст. Было абсолютно правдоподобно и от этого – очень смешно.
Мне же теперь было совсем не до смеха. Несколько мгновений, запечатлённых на плёнке, что‑то означали.
Отношения между людьми. Если бы я мог их расшифровать!
И ещё. Впервые я встречался с живым человеком на экране, зная трагический конец. Ощущение не из весёлых…
– Вами одна женщина интересовалась, – встретил меня сторож.
– Где она?
– Сказывала, снова зайдёт.
– По делу?
– Говорит, по личному.
– Хорошо. Я только зайду в номер, а потом буду. в кабинете.
У меня со вчерашнего дня лежало в тумбочке письмо Наде. Надо было его отправить.
Не успел я зайти в свою комнату в доме для приезжих, как ко мне постучали.
Я открыл. Вошла женщина в коричневом болоньевом плаще, такой же косынке, с хозяйственной сумкой в руках.
– Здравствуйте, товарищ Чикуров.
– Здравствуйте, здравствуйте. – Я посмотрел на неё вопросительно. – У вас дело ко мне?
– Вот, прислали… Как говорится, в ваше распоряжение.
Уж этот Мурзин, помешанный на городском сервисе…
– У меня все в порядке. – Я оглядел комнату. – Чисто. С койкой, как видите, управляюсь сам.
Женщина невольно обвела комнату глазами:
– Значит, тут обосновались. Это хорошо. А столуетесь где?
– В чайной.
– Это не дело. – Она сняла болонью, повесила на вешалку у двери. – Какие будут указания?
– Спасибо, мне действительно ничего не надо.
Женщина пожала плечами:
– Странно, а меня сняли с задания. Полковник приказал: из Павлодара – прямо сюда. Двое суток добиралась…
Только теперь до меня дошло.
– Вы… Вы старший лейтенант Ищенко?
– Так точно, товарищ следователь.
Я рассмеялся:
– Ради бога, простите меня. Я, признаюсь, принял вас за… Тут, понимаете, Мурзин все меня заботой окружает…
Давайте знакомиться. Игорь Андреевич.
– Серафима Карловна. – Она протянула руку. – Обознались, выходит?
– Обознался.
– Это, может, и хорошо, – сказала она. – Если свои не признают, то уж другие‑прочие – тем паче…
Да, для оперативной работы Ищенко подходила в самый раз. Обыкновенная гражданочка, каких много встретишь по стране – ив городе и в деревне…
Ждал такого бравого мужичка, а тут – тётечка… На секунду у меня промелькнула мысль: может быть, это финт Кукуева, замначальника следственного отдела прокуратуры края? Все‑таки не какой‑нибудь опытный мужчина, а всего‑навсего женщина… Что ж, поживём – увидим.
– Садитесь, пожалуйста, Серафима Карповна, потолкуем. Без вас я как без рук. И уйма вопросов…
Она достала из хозяйственной сумки пачку «Беломора».
Закурила.
– Прежде всего, как устроились? – спросил я.
– Вы не беспокойтесь, Игорь Андреевич, у меня здесь родственники. Считайте, как у себя дома…
– Хорошо. Вы с самого начала принимали участие в предварительном следствии?
– От и до.
– И не удивляетесь, почему я снова взялся за него?
Она просто ответила:
– Начальству виднее. С горки, как говорится…
– Оно, конечно, так. Но ведь внизу, под горкой… коечто получше разглядеть можно.
– Можно. Но вот нужно ли, это не нашего ума дело.
– Вы так считаете?
– Конечно, мопнГбы покопаться основательнее. Проверочек провести побольше. А раз дело ясное, зачем тянуть?
Других дел много.
Я заметил, что говорит она не очень решительно. И оспаривать действия моего предшественника не берётся.
– Серафима Карповна, как получилось, что не допросили Марию Завражную? Ближайшая подруга умершей…
– Очень просто. Её тут не было во время следствия.
– Как это? Она ведь в тот день была с Залесской на работе.
– Была. А через день в отпуск уходила. Супруг её, тракторист с Поволжья, из‑под Оренбурга. Он приезжал ha посевную. Обженились, как говорится, в два счета. И выходит, повёз молодую жену родным показать.
– Но ведь можно было послать отдельное требование?
– Можно, – вздохнула Ищенко. – А потом дело прекратили…
– Ну что ж, вопрос ясен. Может, и правильно. Говорил я с Завражной, но без толку. Странный человек. Все время куда‑то нос воротит. Молчит. Боится, что ли…
– Просто вы ничего не знаете о ней.
– А что такое?
– Глаза у неё одного нет. Искусственный.
– Вы с ней виделись?
– Нет. По разговорам.
Да, товарищ Чикуров, тебе следует поставить в случае с Завражной двойку за наблюдательность. Но я не сдавался:
– Мало ли люден с увечьями. Свыкаются. У нас в институте был один слепой студент. Общительный, весёлый человек. В красном уголке, в общежитии, первьяд приходил к телевизору. Не пропускал ни одного нашумевшего спектакля…
– У кого как. Маша была, как говорится, первой девкой на деревне. И пела, и плясала, парни хороводом под её окнами ходили. Не один синяк под глазом был из‑за неё поставлен. А когда года два‑три назад парнишечка за ней увивался, говорят, влюбилась девка по уши. На мотоцикле катал. И докатались, в овраг угодили. Ему ничего, а она глаза лишилась. Дело к свадьбе шло. Он, залётный, как она попала в больницу, лыжи навострил и был таков. Вышла Маша изуродованная, кавалеры подевались кто куда.
Конечно, девчат вокруг много и вс„у них на месте. Надо же, угораздило лицо испортить. Пусть бы какая другая отметина, на руке там, на теле. А тут‑самый главный вид.
Молодые, они прежде всего на парад смотрят. Душа, можно сказать, на самом последнем месте… Вот и получилось, что от вчерашней павы отвернулись. Мало кто выдержит такое. Ушла в себя. А с Залесской быстро сошлась. Но всетаки Мария вышла замуж. Залесская в этом сыграла не последнюю роль. И вдруг – совершить самоубийство. Думаю, очень на Машу подействовало.
– Подействовало, конечно. Я с вами согласен. Но наверное, семья лечит…
– Кого лечит, а кого калечит. Говорят, правда, мужик у Маши спокойный. В обиду не даёт. Она очень добрая на самом деле. Застенчивая.
– И все‑таки мне нужно, чтобы Завражная была пооткровенней.
Серафима Карповна кивнула:
– Верно. Меж подругами редко бывают тайны.
– Что ж, попытаемся ещё раз. Теперь, Серафима Карповна, вот о чем. Об Ильине.
– Главный агроном?
– Он. Вы что‑нибудь знаете о нем?
Ищенко достала новую папиросу.
– И тогда, с прежним следователем, разговор о нем заходил. Болтают по селу, что его с Залесской часто видели. Якобы даже в ресторане Североозерска.
– Ну и что?
– Так ведь как болтают: сам, мол, не видел, люди видели, мне сказывали. Как только начнёшь уточнять – следов нет. Все в кусты.
– Можно было спросить у работников ресторана.
– Можно, конечно. Следователь был у секретаря райкома, товарища Червонного. Ильиным интересовался. Червонный его хорошо характеризовал. И после этого – все.
Любые действия по отношению к главному агроному мы прекратили.
– И все‑таки, Серафима Карповна, Ильиным мы займёмся.
– Это задание?
– Да. Первое. Второе‑Станислав Коломойцев.
Ищенко усмехнулась:
– Знаменитая личность.
– Вот как?
– О‑о! До сих пор помнят.
– Расскажите.
– Самородок. Художник. При Залесском ещё выставку в клубе организовали. В Барнаул хотели везти. Да это несчастье случилось. Залесский не успел, уехал. А гонору у парня теперь на весь век хватит…
– Я тоже это заметил. Так что постарайтесь выяснить, в каких он был взаимоотношениях с семьёй Залесских.
С Аней. – Серафима Карповна кивнула. – И ещё. В июне – июле здесь были приезжие. Механизаторы, студенты. Хорошо бы поработать и в этом направлении…
– Много народу побывало. Много.
– Знаю, Серафима Карповна, объём работы большой.
А с другой стороны – вдруг и обнаружим какую‑нибудь сомнительную личность.
– Значит, не отрицаете убийство?
– Я ничего не отрицаю. И пока, увы, ничего не утверждаю…
Уходя, Ищенко решительно повторила:
– В столовой обедать не годится. Но мы это организуем.
Я попытался возразить. Насколько Серафима Карповна была осторожна в наших деловых отношениях, настолько здесь она проявляла завидное упорство.
Мне даже стало любопытно. Как это она устроит? И чем руководствуется? По мне, главное, чтобы оперативник знал своё дело. А с хозяйственными и прочими вопросами я управлялся всегда сам.
По уходе старшего лейтенанта я решил подвести коекакие итоги. Сначала следовало определить круг людей, о которых мне надо было знать подробнее. Без этого к ним ключа не найдёшь, свидетельство чему – история с Завражной. Пока не появились новые лица, уже знакомые должны быть у меня как на ладони.
Прежде всего, конечно, супруги Залесские. Почему они появились в Крылатом? Оба с агрономическим образованием. Один становится завклубом, другая – воспитательницей в детском саду. Что их привлекло сюда? Длинный рубль?
Сомнительно. Залесский получал в месяц девяносто рублей, а жена – семьдесят пять. Такую зарплату они могли иметь и в Вышегодске. Кстати, об этом городе я раньше не знал. Неудивительно. Уверен, что мало кто знает и Скопин‑городок в Рязанской области. Для меня он знаменит тем, что я осчастливил его своим рождением…
Коломойцев показал, что Валерий Залесский приехал в Кулунду якобы для того, чтобы собрать материал и написать роман о целине.
Но пока он собрал только материал. Интересно, есть ли у него уже изданные книги? Я послал запрос в Книжную палату.
И все‑таки почему Залесские оказались именно здесь, в Крылатом? Конечно, должны быть для этого причины.
Мне пока они неизвестны…
Я иногда задумывался: а что, если какой‑нибудь следователь, мой дотошный и занудливый коллега стал бы разбираться в моей жизни? На чем бы он споткнулся? Во всяком случае, ломал бы голову?
Поработать бы ему пришлось изрядно. Встретиться кое с кем. И не все бы раскрылись. И сдаётся, кое‑что осталось бы неясным.
Открывая дело Чикурова И. А., он узнал бы, что родился на Рязанщине. Ну, школа, драмкружок, детский хор – все это есть в документах. Имеются грамоты. За участие в областном смотре. Затем‑консерватория. Та‑ак, сказал бы следователь, это уже интересно. По классу вокала. На третьем курсе гражданин Чикуров уходит из консерватории. По болезни. Профнепригодность.
Теперь я отношусь к этому спокойно. Тогда было худо.
Это мягко выражаясь. Подвело горло, осложнение после гриппа. «Закон подлости»: бутерброд падает маслом вниз, единственная монета закатывается в единственную щель в полу… И ещё русская пословица (ими я нашпигован благодаря словоохотливости родителей) – бодливой корове бог рог не даёт…
А дальше мой коллега был бы поставлен в тупик. Почему Чикуров поступил на юрфак в МГУ? Первое – здание факультета тогда было рядом с консерваторией, по той же улице Герцена.
Чепуха, сказал бы следователь. В принципе‑да. Право и вокал так же далеки друг от друга, как Кулундинская степь и ярославские леса. Хотя, говорят, профессор, который читал нам трудовое право, был когда‑то главным режиссёром Театра оперетты…
Может быть, юношеское увлечение Конан‑Дойлем, Эдгаром По и Адамовым? Я бы ему сказал, что не так. Прочёл этих авторов в зрелом возрасте (карточка в библиотеке консерватории).
«Шерше ля фам!» – воскликнул бы следователь. И был бы близок к истине.
Но вот найти эту женщину… А если бы и нашёл, она бы сказала, что никакого Чикурова И. А. не знает. Как это ни горько. Сейчас, правда, уже не горечь, а воспоминание о горечи. Хотя в Новосибирском аэропорту меня на некоторое время посетили грустные мысли.
О той женщине, тогда – стройной девушке, никто не знал. Даже мои самые близкие друзья. По их мнению, у меня была скверная привычка замалчивать свои личные дела. А я просто‑напросто ревновал её даже к родителям.
Понимаю, качество не совсем лестное. Но что поделаешь?
Натуру не изменишь.
Но если я все‑таки решился бы давать показания, следователь узнал бы правду.
Два года я пропадал на лекциях по уголовному праву, криминалистике, судебной психиатрии и прочим дисциплинам, что читатал будущим юристам. И не потому, что они меня увлекали. Мне хотелось почаще быть рядом со своим «предметом» (как говорит моя мать).
И когда врачи сказали, что петь я уже не буду, а смогу только подпевать, я недолго думая перебрался вниз по улице Герцена. Хотя меня оставляли в консерватории на дирижерско‑хоровом факультете. Но мысль о том, что мне придётся учить кого‑то петь и не петь самому, совсем не грела. Представьте себе, всю жизнь оплакивать свою неудачу…
Чего бы мне очень не хотелось говорить следователю (он бы все равно теперь смог узнать, после моего признания), так это то, что девушка, ради которой я пошёл по стопам Шерлока Холмса и Мегрэ, уехала по окончании университета в Новосибирск и вышла замуж за оперного певца. А я ещё три года учился в университете, тщательно обходя консерваторию.
Почему она все‑таки избрала мужа‑артиста, я не знаю.
Он далеко не Карузо. Заурядные вокальные данные.
Остаётся только предположить, что она плохо разбирается в бельканто. Я не успел её просветить.
Но вернёмся к Залесскому.
Коломоицев утверждал, что он – человек широкой души. Честно говоря, определение расплывчатое. Иной раз равнодушие вполне сходит за великодушие.
Сколько приходится слышать о мужчинах, которым якобы безразлична женская верность… Я готов согласиться‑такое возможно. Но думается, это ненормально. Вложив в человека душу, бог все‑таки оставил в нем инстинкты далёких предков.
Правда, пословица гласит‑не дай бог коня ленивого, а мужа ревнивого.
Уж эти мне пословицы! На один и тот же случай в народной мудрости всегда можно найти прямо противоположные суждения. Прекрасный для меня пример – шутливые перебранки моих родителей. Бывало, мать скажет о комнибудь: холостая воля – злая доля. Отец тут как тут: женишься раз, да наплачешься век. Но самый коронный диспут происходил тогда, когда отец осмеливался приложиться к рюмочке в непраздничный день. Эх, говорила мать, был Иван, стал болван, а все винцо виновато. Родитель мой спокойно отрубал: пьян да умен‑два угодья в нем.
Вот и по поводу ревности есть ещё другая мудрость: не ревнует, значит, не любит.
Не знаю, как кому, а мне это больше по душе..
«Игорь, здравствуй!» Эту фразу я перечитал раза три.
Так неожиданно, так радостно было получить в Североозерске письмо от Нади. Знаменательно: её яервое послание ко мне.
На почтамте я читать не стал: много народу. И еле дождался, когда тронется автобус в Крылатое.
«В Москве похолодало. Прошёл неожиданно дождь со снегом. Пришлось сшить Дикки тёплую попонку. Он подхватил насморк, давала ему аспирин и антибиотики…» Дикки? Да, Кешкино увлечение. Доберман‑пинчер. Собака Надиного сына, а прогуливали мы его с Надей. Месяц назад это было довольно занудливое существо. Не пропустит дерева, чтобы не задрать ногу. «Ездили устраивать его в школу дрессировки. Нам сказали, что он уже переросток.
Посоветовали обратиться к частному собаководу…» Черт знает что! Называется письмо к любимому человеку. «У нас на днях был дедушка. Славный старик. Полковник в отставке…» Никакого дедушки у Нади я не знал. Насколько помнится, из всех родственников у неё только мать, сын да брат… Выходит, подпольный дедушка. «Он сказал, что Дикки самый крупный из всех братьев и сестёр…» Значит, это дедушка Дикки. На каком языке они изъяснялись?
Полковник в отставке. Вроде бы человеческий дедушка‑то.
«Дикки его узнал, и, поверишь, даже слезы текли…» Нет, скорее, собачий дедушка. «Дедушка обещал мне и Дикки навещать нас каждый месяц…» Определённо‑собачий.
Дальше шла информация о жизни других животных. «Наш попка Ахмед уже говорит девять слов. Особенно ему удаётся имя мамы: Варвара Григорьевна. Она смеётся до слез и прощает Кешке беспорядок в доме. Пиф ходит вялый.
В природе ежи на зиму впадают в спячку, вот он и готовится. Набрал в свой ящик разных бумаг, запасся яблоками, сухарями и конфетными обёртками, но мы потихоньку все убрали. Ты бы видел, как Пиф обиделся. Фыркал, бегал по всей квартире. Умора. Кот‑котофеич наш Ерофеич стал совершенно неузнаваем. Я тебе говорила, что маленький он мне чем‑то напоминал крысеныша. Весь белый, глазки красные. А какой красавец сейчас! Лапы, морда и хвост коричневые, а глаза синие‑синие. Чудо! Когда приедешь, Кешка тебе покажет своё звериное царство сам…» Да, чего доброго, не стать бы экспонатом этого зоопарка.
В конце Надя писала: «Горит путёвка в Болгарию, на Золотые пески. Агнесса Петровна уговаривает ехать. Говорит, там ещё сезон, теплее, чем в Сочи. Болгарский бархатный сезон. Не знаю, как быть? Если у тебя есть время, напиши. Не спрашиваю, когда ты будешь в Москве, все равно не напишешь, мой дорогой Пинкертон. Скучаю, целую.
Надя».
Если бы не это «скучаю, целую», я бы расстроился вконец. Меня совершенно добил Дикки со своим дедушкой, говорящие и засыпающие звери…
В голове зрели ответные строки, полные гнева и сарказма. Все моё существо возмущалось, призывало Надю отвратить сердце от животных и повернуться к делам человеческим. И только перед самым совхозом я успокоил себя.
Каково ей будет получить письмо из такого степенного далека, навеянное горечью и сожалением! Надо быть выше мелочных обид. Все‑таки «целую, скучаю».
В Крылатом меня ждал ответ из Одесской прокуратуры.
В Одессе жил теперь Валерий Залесский. Понимая, в каком он находится состоянии после смерти жены, на допрос сюда, в Крылатое, я его вызывать не хотел. Однако меня интересовали кое‑какие вопросы. По моему отдельному требованию Залесский дал следующие показания:

«…Вопрос. Где вы находились вечером 8 июля и ночь на 9 июля?
Ответ. Вечером 8 июля я находился у себя дома. Приблизительно около восьми часов вечера вместе с моим приятелем Коломойцевым мы отправились к нему домой, где сильно выпили, и я остался у него ночевать. Таким образом, ночь с 8 на 9 июля я провёл у Коломойцева, что могут подтвердить он и его хозяйка Матюшина Е. Д.
Вопрос. Почему 8 июля вечером вы ушли ночевать к приятелю?
Ответ. Моя жена Залесская А. С. была против того, что мы с Коломойцевым потребляли спиртное в тот день. Остался же ночевать случайно: мне было плохо.
Вопрос. Как вы относились к тому, что ваша жена была беременна второй раз? Хотели ли вы второго ребёнка?
Ответ. Вообще‑то, мы не думали в то время заводить второго ребёнка. Но раз уж так получилось… Я не был против. Считаю, что в семье должно быть по крайней мере двое детей.
Вопрос. Знали ли вы о том, что ваша жена хотела сделать аборт?
Ответ. В первый раз слышу.
Вопрос. Вы можете сказать, о какой измене шла речь в предсмертном письме вашей жены?
Ответ. Не знаю. Никогда не интересовался, как она проводит время без меня. Считаю ревность и подозрения унизительными как для мужчины, так и для женщины.
Вопрос. Имеются ли у вас подозрения в отношении когонибудь, с кем могла вам изменить жена?
Ответ. Я уже сказал, что ревность и подозрения считаю недостойными качествами. Поэтому никаких подозрений у меня нет…»

Читая протокол допроса, я ощутил странное чувство.
Совсем недавно я подобные рассуждения слышал. И, перелистав дело, остановился на показаниях Коломойцева.
Не знаю, кто из них кого учил жить, но взгляды обоих приятелей совпадали. Или они действительно единомышленники? Мне показалось, что я перестал понимать людей, родившихся на двенадцать – пятнадцать лет позже. Неужели мои взгляды на супружескую жизнь, верность, честь безнадёжно устарели?
Если это так, пусть я лучше буду выглядеть старомодным, но зато, по‑моему, естественнее. Потому что ревную, когда люблю, и не представляю себе, что может быть иначе…
Из Вышегодска пришла справка.
«На Ваш запрос, когда Залесский В. Г. и Залесская А. С. зарегистрировали свой брак, сообщаем:
По книге записей актов гражданского состояния Залесский Валерий Георгиевич 1945 года рождения и Кирсанова Ангелина Сергеевна 1947 года рождения зарегистрировали свой брак третьего января 1976 года, о чем имеется соответствующая запись и подписи вступающих в брак. По вступлении в законный брак с Залесским В. Г. Кирсанова пожелала взять фамилию мужа. Раньше, до этого, заявлений о желании вступить в брак от Залесского В. Г. и Кнрсановой А. С. не поступало. Заведующая бюро загса города Вышегодска Орехова».
Выходило, Валерий и Аня жили‑поживали пять лет, сын подрос, и вдруг решили зарегистрироваться. И тут же махнули в. Крылатое, предварительно подкинув ребёнка родителям Залесского в Одессу.
Может быть, вторая беременность подтолкнула пойти в загс? Но Аня, наверное, ещё не знала о ней… Непонятно.
Я поинтересовался, а где же родители Залесской. Из автобиографии в её личном деле выяснилось, что она сирота. Тоже факт интересный.
По поводу Ильина мне удалось собрать любопытные сведения.
Во‑первых, он кончал тот самый институт, что и Залесская (копия диплома в отделе кадров совхоза). Мне, как следователю, надо бы воскликнуть: эврика! Вот он, третий, в злополучном извечном треугольнике. Он, она и он. Но я боюсь слишком очевидного. Все разговоры о том, что его часто видели с Залесской, пока оставались деревенскими сплетнями. И вызвал я его пока что под предлогом уточнить кое‑какие сведения о Залесских…
Из моего окна виден подъезд конторы совхоза. За несколько минут до того, как Ильин должен был зайти ко мне на допрос, подъехал мотоцикл с коляской. Водитель, коренастый, плотный парень, положил шлем в коляску и быстро прошёл в здание, Мне показалось, что это главный агроном. Я его ещё не видел, хотя жил в Крылатом больше недели.
В дверь постучали. Действительно, Ильин. Он был в кожаной куртке, какие можно увидеть в кинокартинах о революции на комиссарах, только без портупеи. Жёсткий ёжик на голове, серые глаза, белесые, едва приметные на загорелом лице брови. Рук его я почти не видел. Он держал их в карманах кожанки. А мне всегда любопытно следить за руками. Можно справиться с лицом, с выражением глаз, но руки обязательно выдают состояние человека.
– Николаи Гордеевич, вы кончали институт в Вышегодске?
– Вы хотите сказать, знал ли я там Залесских? Знал.
С Валерием мы учились на одном курсе. В одной группе.
Ну что ж, с ним, видимо, надо прямо, без обиняков.
Примем его тактику.
– Он не закончил. Вы не знаете почему?
– Нет, не интересовался.
– На каком курсе Залесский ушёл из института?
– После четвёртого.
– Странная позиция. Товарищ бросает учёбу, и вас это не касается. – Ильин пожал плечами. – Вы комсомолец?
– Член партии.
– Давно?
– Вступил на третьем курсе института.
– Тем более…
– Мы, кажется, с вами не на заседании парткома… – Он усмехнулся.
– Я не касаюсь ваших партийных обязанностей, – сказал я сухо. – Просто мне кажется, в человеческом плане член партии должен быть более принципиальным, чем другие…
– Вы не знаете меня, а уже делаете какие‑то выводы, – перебил он.
– Хочу узнать, – спокойно произнёс я.
Ильин сурово спросил:
– Любопытно знать зачем?
– Имею я право на простую человеческую любознательность?
– Конечно.
– Благодарю вас. Чтобы устранить возможные недоразумения, хочу вам сказать: меня интересуют в сегодняшнем нашем разговоре кое‑какие подробности о супругах Залесских.
– Я так и понял.
– Ну и прекрасно… Вы были с Залесским друзьями?
Ильин мгновение помедлил.
– Говоря честно, так и не стали.
– А Залесскую, тогда Кирсанову, вы хорошо знали?
– Достаточно.
– Как? По учёбе, общественной работе или вне студенческой обстановки?
– По учёбе не сталкивались. По общественной работе‑приходилось. Она была в студкоме. Я тоже. Как вы говорите, вне студенческой обстановки встречались. На лыжах ходили, летом – в походы…
– А ближе? Например, на вечеринках?
Ильин повёл плечами. Мне показалось, кулаки в кармамах кожанки плотно сжались. Будто даже кости хрустнули.
Или это скрипнула кожа куртки…
– На се свадьбе не гулял.
– А была она, свадьба?
– Не знаю.
– Но об их связи вы знали? Это было как раз на четвёртом курсе.
Он посмотрел на меня недобро. Хмуро посмотрел. Или печально?
– Николай Гордеевич, мне кажется, наш разговор вас задевает.
– Задевает, – сказал он. – Потому что я считаю отношения между мужчиной и женщиной прежде всего их личным делом. И только их. Можно осуждать или одобрять общественное поведение человека. Но касаться интимной стороны жизни‑полагаю неправильным.
– Происшедшее с Залесской вы считаете делом общественным или личным? – Я произнёс эти слова намеренно жёстко.
Я видел – он растерялся. Во всяком случае, ему понадобилось время, чтобы подыскать нужный ответ.
– Единственное, о чем можно говорить, это о её обязанности по отношению к сыну…
– И ещё вопрос. Вы здесь поддерживали с Залесскими прежние отношения?
– Какие прежние?
– Мне кажется, вместе проведённые студенческие годы сближают… Тем более‑вдалеке от родных мест.
– А мне здесь не до туристических походов и лыжных прогулок.
– Значит, вы не встречались, например, за праздничным столом или просто не проводили вечер, вспоминая Вышегодск?
– Специально‑нет. Может быть, перебрасывались несколькими фразами на улице. И все.
– С кем? С Валерием или с Аней?
– С обоими.
– Вы питаете неприязнь к кому‑нибудь из них?
– Мне кажется, мои личные чувства не имеют никакого отношения к делу, – отрезал Ильин.
Резкий тон, каким были произнесены эти слова, меня немного задел. Но я постарался спросить как можно спокойнее:
– Николай Гордеевич, вы не помните, о чем шла речь на собрании работников совхоза в конце мая? – Он поднял брови. – Когда вы выступали в клубе.
– Наверное, о посевной. Во всяком случае, не о балете.
– Отдавая дань вашему остроумию, хочу напомнить, что я приехал сюда не цветочки разводить. И копаться иной раз в чьих‑то интимных отношениях для меня не хобби, а работа… На сегодня у меня вопросов больше нет.
Он, ни слова не говоря, расписался в протоколе, как мне показалось, не читая, и ушёл, холодно попрощавшись.
Я встал у окна, но так, чтобы меня не было видно с улицы.
Главный агроном быстрой походкой вышел из двери, надел шлем, одним рывком завёл мотоцикл, сел на сиденье и рванул с места.
Растрёпанный пёс, который всегда дремал на крылечке конторы, от неожиданности вскочил и, сжавшись, трусливо смотрел вслед удаляющемуся мотоциклу.
Странно вёл себя Ильин. Настораживающе.
Я перечитал его показания. И пожалел о том, что не сохранил на бумаге те моменты, когда он был язвителен и раздражён. Ведь на эмоции я не имею права. В душе – сколько угодно. В документах же должны быть сухие факты. А как важно отразить состояние человека. Да, жаль, что я не имел возможности сегодняшнюю беседу записать на магнитофон. Потому что видел, чувствовал – за его неприязнью кроется нечто. Что именно, я пока не знал. Не будет же человек ни с того ни с сего раздражаться и ожесточаться.
Может быть, ему не понравилась моя физиономия?
Тоже бывает. Или гордыня? Как‑никак‑он главный агроном, имеет некоторую власть над людьми… Кто‑то из великих говорил, что не всякому человеку власть по плечу. А тут какой‑то следователь осмеливается затронуть начальственную персону. Мне с такими людьми приходилось сталкиваться не раз. Я вспомнил, как разговаривал с ним по телефону директор совхоза. «Не в службу, а в дружбу…» Ведь Емельян Захарович ему в отцы годится. Не говоря уже о том, что руководитель – он, Мурзин.
С другой стороны, Ильин хорошо знал Залесскую ещё в Вышегодске. В Крылатом говорят почему‑то о её встречах. с ним, а не с кем‑нибудь другим. И сегодняшняя реакция… Все это наводило на размышления…
К вечеру у меня разыгралась ангина. Моя старая недобрая приятельница заботливо следовала за мной повсюду. Я пополоскал горло отваром ромашки, приготовленным все тем же Савелием Фомичом, и валялся на постели с укутанным горлом.
Старик предложил вызвать врача, но я отказался. Знаю наперёд все, что он скажет: лежать, стрептоцид, полоскание, согревающий компресс. Может быть, ещё горячее молоко со сливочным маслом.
По радио передавали совхозные новости. Во многих бригадах жатва подходила к концу. Молоденький женский голос, мне показалось, Линёвой, секретарши директора, назвал передовые бригады.
– Жена участкового? – спросил я у сторожа, хлопотавшего возле меня.
– Галка. Она, – кивнул Савелий Фомич.
– «…Парад отстающих опять возглавляет бригада Шамоты. На её участке убрано зёрна всего лишь с пятидесяти четырех с половиной процентов запланированной площади…».
– Вот завёл порядки, – проворчал сторож.
– Кто? – спросил я.
– Ильин, кому ещё. Мало на совещаниях головомойку устраивают, нет, надо перед всеми людьми срамить…
– «…Видно, работникам этой бригады понравилось ехать на осле…» – задорно проговорила дикторша.
– Ишь изгаляются… Никакого стыда нету, – негодовал Савелий Фомич.
– Что, у вас в хозяйстве разве есть ослы? – полюбопытствовал я.
– Шаржа, так, кажись, называется, – пояснил сторож. – Кто впереди – это, значит, на спутнике несётся.
А кто хуже всех – на осле.
– Наглядная агитация, – сказал я.
– Не агитация, а сплошное издевательство. Откуда Шамоте план взять? Там, видишь ли, в прошлый год ребята молодые поднабрались. Хорошая бригада была. И футбольная команда почти вся из них… Чего Ильин этот взъелся на Шамоту, не знаю. А только месяц назад, аккурат перед самой косовицей, главный агроном почти всех их парней в город угнал. Учиться на механизаторов. Вот и оголили бригаду.
– Только из этой?
– Из других тоже. Но по одному‑два человека. А тут – разом дюжину лучших работников. Это зачем человеку три года кряхтеть над книжками‑чтобы руль трактора держать? Так, для городского баловства. Ить за счёт совхозных денежек. Теперь над бригадиром насмехаются…
– Неужели главный агроном не подумал, не укрепил другими кадрами?
– Подумал, укрепил! На него как найдёт. Одному прямо ковровую дорожку стелет, а другому‑кукиш с маслом, прости меня, господи… А футбол теперича – тю‑тю, плакали наши награды. – Я вспомнил про вымпел за первое место в районных соревнованиях, красующийся в кабинете директора. – Говорили Емельяну Захаровичу: круто берет наш главный. Что об стенку горох…
– А урожай как?
– Это ещё посчитать надо будет. Ильин‑то без году неделя, а уже командует, будто век тут прожил,, И никаких возражениев не терпит.
В том, что он резок и крут, я убедился сам. А Савелий Фомич продолжал:
– Как с цепи сорвался. Все ему не так, все не этак. – Он покачал головой. – Ничего. Укатают Сивку крутые горки. Мы вс„видывали…
Что они видывали, он так и не досказал. В коридоре послышались шаги. Я был единственный обитатель совхозной гостиницы. Значит‑ко мне.
С тех пор как за моё питание взялась Серафима Карповна, каждый вечер в это время обычно приходила голенастая, нескладная девочка Настя, укутанная в мамкин платок. «Сноха», – отрекомендовала её Ищенко. Это юмор.
Настя приносила судок с нехитрым обедом. Всегда обильным и по‑деревенски добротным. Серафима Карповна считала, что хорошая работа может и. меть место только при создании соответствующих условий.
Постучали. На пороге появилась сама Ищенко. Сторож ретировался.
Серафима Карповна поставила судок на стол, сняла плащ.
– Хвораете?
– Немного.
– А вы поешьте. Для здоровья лучше…
Горло болело, и есть совсем не хотелось. Но, чтобы не обидеть оперативника‑хозяйку, я налил в тарелку горячего душистого борща.
– А Ильин действительно был вместе с Залесской в Североозерске, – вдруг сказала Серафима Карповна. Я прекратил есть. Вернее, попытку проглотить хоть несколько ложек. – Только он был с ней не в ресторане, а в кафе.
– Это могут подтвердить?
– А как же. Буфетчик и уборщица. Там самообслуживание, официантов нет. По фотографиям признали.
– И часто их там видели?
– По крайней мере два раза.
– Жаль, что я узнаю об этом только сейчас, – сказал я в сердцах.
– Стараюсь, Игорь Андреевич. – В голосе Ищенко послышалась обида.
Лично я был недоволен темпами расследования. Ищенко это чувствовала. Иной раз моя верная и (я в этом убедился) невероятно работоспособная помощница успевала за день дважды побывать в райцентре. Ъоюсь, что в Североозерском РОВДе её уже встречали со страхом. Во все концы летели запросы, требования, телефонные звонки… Это помимо тех сведений, которые она собирала здесь, в Крылатом.
– Знаю, знаю, – поспешил я успокоить её. – Понимаете, хотя бы вчера… Разговаривал я днём с Ильиным. Мне бы очень пригодилось то, что вы сообщили.
– Может, не велика беда? Встретитесь ещё.
– Может, и не велика… – Я подумал, что факт однойдвух встреч в кафе Североозерска ещё ни о чем не говорит.
Случайно встретились. Не совсем они чужие‑земляки вроде. – А подробностей не помнят?
– К сожалению, нет. На бойком месте это заведение, у автовокзала. Всегда народу много.
– Но вс„же запомнили. Почему?
– Ильин там до сих пор частенько обедает.
– Ещё хуже, – сказал я почему‑то вслух. – Тем более встреча может выглядеть правдоподобно случайной…
Ищенко меня поняла:
– Трудно было с ним?
– Я, Серафима Каргювна, присочинять не умею. Да и не подобает, как в‑ы сами знаете…
Она улыбнулась:
– Придумка придумке рознь. Но в отношении Ильина у нас с вами действительно пока ничего существенного нет.
– Будем искать, – сказал я.
Итак, Ильин скрыл, что встречался с Залесской в районе. Впрочем, я у него об этом не спрашивал. Но он вообще отрицал дружеское, приятельское общение с обоими супругами…
Серафима Карповна приняла мою задумчивость за желание остаться одному. И собралась уходить.
– Ну, отлёживайтесь, Игорь Андреевич. С такими болячками не шутят. Вон в журнале «Здоровье» пишут, какие пошли осложнения от всех заболеваний. Жена небось далеко, приказать некому…
– Приказчиков хватает. Жены – нет. И между прочим, не было…
– Как же так? – Она непроизвольно снова опустилась на стул.
– Да так. Не пришлось.
– Нехорошо, – сказала Ищенко. Я ждал обязательной в таком случае народной мудрости, пословицы или поговорки, но Серафима Карповна повторила: – Нехорошо одному.
Тоскливо.
– Зато работе не мешает, – отшутился я.
– Семья работе не помеха. Наоборот. Уж сколько я мотаюсь. Иной раз детей и мужа по месяцам не вижу. Все равно знаю, в Барнауле они, и душа спокойна. Что они есть. Не представляю, как так можно…
– Много у вас детей?
– Четверо. – В её словах прозвучала нескрываемая гордость. И нежность.
– Большие, наверное?
– Старший уже семью имеет. Младшенькой‑тринадцатый пошёл. Правда, трое не мои, мужа. Разве в – этом дело? Я считаю, кто воспитал, тот и родитель.
– Это так родители считают. А дети?
– Вырастут, ответят.
Я подумал о Кешке. Интересно, сможем ли мы стать родными друг другу?..
Ещё я подумал, как Ищенко удаётся сочетать службу с воспитанием детей. И не родных. Дело, по‑моему, очень и очень деликатное. И я спросил об этом у неё. Осторожно.
К моему удивлению, Серафима Карповна отнеслась к этому с юмором.
– Решил посадить на чужую шею троих, а ему вместо этого ещё и четвёртую подкинули. Я почти все время на колёсах… Вот так‑то получается иной раз в жизни, Игорь Андреевич. Но Гриша мой не в обиде. Он и сам детей любит. А мать нужна обязательно. Ой как нужна. Пусть даже такая приходящая, как я, – закончила со смехом Ищенко. – Я видел, Ищенко было приятно говорить о семье. И то, что я заговорил об этом, тронуло её.
Наверное, муж её теперешний из вдовцов. Конечно, трудно найти хозяйку на троих ребятишек. Как она сказала: «приходящая мать»… По инерции Серафима Карповна распространила свою опеку и на меня. Тоска по детям… И я сказал ей фразу, которую, видимо, говорят многие:
– Как это вы такую специальность выбрали? Неподходящую многосемейному человеку…
– Не я её выбирала, она сама меня нашла. А как же иначе, Игорь Андреевич?
– Конечно, что по душе, то самое лучшее. В одном американском институте открыли, все болезни человека идут от работы, которая ему не нравится. И сердечно‑сосудистые, и алкоголизм, и наркомания, и ранняя старость…
– Мне моя работа нравится. Но я о другом. Из благодарности я пошла в милицию. Как матери, ей благодарна.
Э‑эх, – она вздохнула. – Коли б не милиция, не знаю, кем бы сейчас была Сима Ищенко. Война, Игорь Андреевич, она сколько сирот да душевных калек оставила? Большинство людей, конечно, нашли свою дорогу в жизни. А я, глупенькая, напуганная девчонка, в пятнадцать лет осталась одна в чужом городе, без копейки, без хлебной карточки.
Поверите, единственное платьишко, кофтёнка да мужицкие драные сандалеты… Дело теперь прошлое, а я ведь чуть не сбилась, едва под откос не полетела. Заманили в одну компанию. Накормили. Помню, за сколько дней хоть раз досыта поела. И меня сразу на дело потащили. Видят, глупенькая, доверчивая. А должна я была «в дурку сыграть».
Сейчас поясню. Один из пацанов, какой пацан, дылда здоровая, Жиганом прозвали, по кинофильму, помните? Так этот Жиган выхватывает у кого‑нибудь сумку, у женщины, конечно, – и тягу. Я, будто бы посторонняя, погоню на ложный след должна направить. «Сыграла я в дурку», да, видно, не так, как надо. Сцапали Жигана, а женщина, пострадавшая, показала милиционерам какую‑то книжечку, взяла меня за руку и повела. А я реву, слезы по щекам размазываю. Смотрю, привела в дом. К себе… Оказалось, она сама старшина милиции. Короче, успокоила, расспросила обо всем. Конечно, у ней глаз намётан, наверное, был… Жизнь мне спас этот человек. На первое время она поселила меня у себя. Семья большая, да ещё эвакуированные… Ох, времечко было. Можно сказать, она мне вторая мать. Во всем хотелось походить на неё. Я выросла уже, стала самостоятельной, специальность рабочую получила. Говорю ей:
«Пойду в милицию, хочется очень». Она мне: «Сима, милая, работа наша трудная. Ты девушка симпатичная…» Это я не для красного словца, Игорь Андреевич, так она и сказала. Конечно, какие теперь мои годы, для женщины – солидные. Так вот: «…Милиция требует всего человека. Справишься ли?» Говорю: «Конечно». Молодость, все мне нипочём. «Тогда иди», – говорит. Пошла… А с ней мы переписываемся. Она на пенсии уже. В Перми живёт. Всю жизнь отдала милиции. Вот и я по её стопам пошла.
– Не жалеете?
– Сейчас посмотришь, как будто и нет другой работы, что пришлась бы мне по душе. И муж мой первый – тоже в органах внутренних дел работал. Погиб… При исполнении служебных обязанностей. Награждён посмертно.
– А второй? – не удержался я.
– Совсем из другого теста. – На её лице мелькнула весёлая усмешка. – Краснодеревщик. Вообще, золотые руки.
С художественной, говорят, жилкой. В комбинате работает.
Хорошо, на дому. А то как бы с такой оравой справлялся?
Да ещё – мой подкидыш. Вот так, Игорь Андреевич, – заключила Ищенко. – Могла поломаться моя жизнь, да не поломалась. Все есть. И работа, и дети, и семья. – Она поднялась. – Заговорила я вас. Пойду.
– Нет, что вы, мне было очень интересно…
– Вы все‑таки прилягте. Надо поспать. А то я со своими разговорами… Отдых голове требуется…
Да, отдых мне требовался. Но ничего из этого не получилось.
Едва я снова прилёг на постель, пожаловал директор совхоза. Емельян Захарович, видимо, считал себя обязанным справиться о моем здоровье. Вообще, во всех моих делах (то, о чем он мог знать и что входило в его сферу влияния) Мурзин старался максимально поддержать меня.
В кабинете главного зоотехника появились новые шторы и журнальный столик с парой кресел. Последнее, очевидно, для милых, конфиденциальных бесед. Я ничего не сказал директору. Все разговоры мои здесь конфиденциальные и, увы, мало приятные для собеседников. И меня. Но обижать заботливого хозяина не принято нигде. Правда, на приглашение отобедать у него дома я вежливо отказался.
Пойдут разговоры, пересуды. Хватит неприятных (и совершенно необоснованных) слухов о следователе, что вёл дело до меня. Может быть, Мурзин обиделся. Но что поделаешь, такая моя работа…
Директор выразил мне сочувствие. Порекомендовал несколько сугубо научных и несколько народных (на выбор) средств быстрого и безболезненного освобождения от недуга.
Я поблагодарил и сказал:
– У моего лечащего врача такой взгляд: нелеченая ангина проходит аж за семь дней, леченая – всего за неделю.
Емельян Захарович скромно, но басовито посмеялся.
И, чтобы все‑таки выдержать официальный тон наших отношений, попросил:
– Я понимаю, Игорь Андреевич, вам надо со многими людьми видеться, но нельзя ли так, чтобы не в ущерб производству?
– Помилуйте, Емельян Захарович, не упомню, чтобы навредил чем‑нибудь… Да и уборочная у вас, судя по сообщениям радиоузла, – я показал на тихо звучащий приёмник, – идёт хорошо.
– Слава богу, не жалуемся. Собственно, уже заканчиваем. Но что уборочная? Соберём этот урожай, думать о следующем надо. Зябь. А там картофель пойдёт. Потом снего– и влагозадержатсльные мероприятия… Крутится машина круглый год. Такая жизнь у пахаря.
– Наверное, так у всех. Рабочие, мне кажется, тоже на печи не лежат. Каждый день у станка.
– Разумеется, – согласился он. – Только у них ритм один и тот же. А у нас – вроде циклов. Ну, может, зимой немного легче. Да и то‑в сравнении. Но я хочу сказать, что сейчас особенно напряжённо… Вот все думаю, не пора ли на пенсию. Года не те. Да и старые раны все больше беспокоят. Молодёжи пора браться за узду. – При этих словах я почему‑то подумал об Ильине: не метит ли он на место Емельяна Захаровича? – Вот каждый год осенью решаю: все, пора в конюшню, свой заслуженный овёс жевать.
Нет. Проходит осень. Сводишь концы с концами, глядишь, не такие уж плохие показатели. Думаешь, ладно, ещё один годик. Тем более начальство не снимает. Потянем лямку… – Он погладил свой лысый череп. – Но почему‑то нынче особенно тяжело заканчиваю год. И обязательства высокие…
Не знаю. Подсчитаем – посмотрим.
Мурзин невольно выдал свои опасения. Насколько я понял, его беспокоили не только старые раны. Урожай…
И престиж. Может быть, даже положение.
– Но какие все‑таки претензии ко мне? – спросил я.
– Собственно… Понимаете, у нас каждая транспортная единица на учёте, а вы на целый день грузовую машину, можно сказать, заняли…
– Я езжу на автобусе.
Мурзин кашлянул в кулак:
– О Коломойцеве я. Шофёр. Трехтонка.
– Он был занят на допросе не более полутора часов.
Емельян Захарович хлопнул себя по коленям:
– Вот же! А представил повестку, будто весь день…
Я вспомнил, что действительно, кажется, не поставил ему часы. Посчитал: не город, в деревне сойдёт и так. Тутошний талант‑самородок со светло‑голубыми глазами преподал мне небольшой урок. Впредь буду отмечать время допроса вплоть до минуты.
– Что я могу поделать, – сказал я, – моя работа, наверное, требует жертв.
– А может, как‑нибудь в нерабочее время? Я же вам предлагал…
– Например?
– Ну, вечерком, после одиннадцати. Или утром. Часиков в шесть.
– Нет, Емельян Захарович, нельзя.
– Почему же? Вечером, например, самое время для беседы. Недаром люди собираются обычно, так сказать, для душевного разговора под вечер.
– Вы хотите сказать, для лёгкого, весёлого общения…
То – другое. А мы не имеем права этого делать. По закону не полагается.
– Ну да, – усмехнулся он. – Прямо так вы закон и соблюдаете…
– Конечно, – сказал я. – Представьте себе, человек весь день работал, он устал, рефлексы его притуплены, внимание ослаблено. А допрос‑это огромная ответственность. Тут каждое слово может сыграть решающую роль.
Неточное показание может обернуться против допрашиваемого. Поэтому‑то закон и оберегает его.
– И никогда никаких исключений? – прищурился Мурзин.
– Есть. Но и они тоже предусмотрены кодексом. Иногда обстоятельства дела вынуждают производить допрос и среди ночи. В любое время суток. Но это‑в особых случаях. И мы должны обосновать почему. За нарушение нас тоже по головке не погладят.
– Ну что же, закон следует уважать, – сказал Емельян Захарович. Он смотрел в сторону. Я чувствовал, что мои слова его не очень убедили. Или он не хотел верить мне полностью. Не знаю.
– Вот именно, надо уважать. Поэтому, дорогой Емельян Захарович, хочешь не хочешь, вам придётся мириться с некоторыми моими действиями. – Он развёл руками. – А насчёт Коломойцева… В дальнейшем от меня будут исходить оправдательные документы, составленные самым строгим образом…
Он поднялся уходить. Спросил, не нуждаюсь ли я в чемнибудь. Я, разумеется, сказал, что не нуждаюсь. Единственное, что я у него попросил, это помочь найти человека, который разносил бы мои повестки. Дело это нехитрое, необременительное: здесь все рядом.
– Какой разговор, – согласился Мурзин. – Поможем.
Да хотя бы Савелий Фомич. Днём ему делать нечего, впрочем, как и ночью. Пусть потрудится для правосудия.
– Ещё одну справочку, Емельян Захарович. Я слышал, секретарь партбюро ваш в отъезде. Когда верн„тся?
– А что?
– Хотел побеседовать…
– Ой, не скоро.
Жаль. Хотелось поговорить с ним об Ильине. Кое‑какие черты характера главного агронома стали бы для меня яснее, …Через несколько дней я встретился с людьми из североозерского кафе. Залесскую и Ильина видели вместе. Примерно за месяц до её смерти. Они якобы заняли столик.
Ильин взял бутылку сухого вина. Я спросил, берет ли главный агроном спиртные напитки, когда обедает здесь один.
Мне ответили, что иногда, если это конец рабочего дня, выпивает стаканчик красного. Но только сухого. А оно бывает здесь очень редко.
И все‑таки бутылка вина, которую они выпили здесь с Залесской, не давала мне покоя. Прийти в кафе с женщиной днём и взять бутылку спиртного
– это о чем‑то говорит, тем более что Залесская в положении… Вино является признаком доверительных отношений.
В довершение всего в тиои руки попал документ, который заставил призадуматься ещё сильнее о возможной связи Залесской с Ильиным.
По моей просьбе Серафима Карповна провела второй допрос Завражной. У Маши дома.
Показания воспитательницы мало чем отличались от тех, что она дала мне. Завражная рассказывала Ищенко, какая Анна Залесская была добрая, внимательная и милая.
И какой хороший человек её муж. И все вокруг, в общемто, добрые и хорошие. Уже в конце допроса Завражная вспомнила, что месяца через полтора, после того как Залесские приехали в Крылатое, Аня дала ей запечатанный конверт с проаьбой сохранить его на время. Простодушная девушка так и не вскрыла его даже после смерти Ани.
В конверте оказался комсомольский билет Залесской и любительская фотография, наверное, студенческих лет. Последние взносы были заплачены в декабре, то есть за полмесяца до того, как супруги покинули Вышегодск.
Снимок оказался примечательным: среди группы туристов, расположившихся на берегу лесного озера, находилась и Аня. Сзади неё стоял улыбающийся Ильин.
Залесского на фотографии не было.
То, что Залесская и Ильин на снимке оказались рядом, само по себе, конечно, ни о чем не говорило. А факт, что Аня попросила подругу спрятать фотографию у себя, придавал совершенно другой смысл тому, что на ней изображено. Тут расхождений не может быть: Залесская по каким‑то соображениям не желала, чтобы снимок находился дома. Она спрятала его от мужа… Залесская не уничтожила фотографию. Значит, она была ей дорога.
С комсомольским билетом дело обстояло непонятнее.
Я спросил у комсомольского секретаря совхоза, тракториста Лени Пушкарева, встала ли Залесская к ним на учёт.
Он сказал, что с таким вопросом она к нему не обращалась.
Странно. По возрасту она ещё из комсомола не выбыла…
В личном листке по учёту кадров Залесской в графе «Состоите ли членом ВЛКСМ» поставлен прочерк…
Что же это все‑таки? Может быть, влияние мужа?
Но этих улик‑показаний работников кафе и фотографии – было совершенно недостаточно для серьёзных выводов. Нужны были факты более весомые.
Однако существовал ещё Вышегодск. Существовала Одесса. Не проследив, не выяснив, почему эта троица очутилась вместе в совхозе «Маяк», не разузнав, в каких взаимоотношениях находилась она в институте и после него, я не имел оснований строить дальнейшие предположения.
Посоветовавшись с Ищенко, мы решили, что она поедет в Одессу. Ведь Серафиму Карповну Валерий уже знал. Появление нового человека там могло лишний раз травмировать Залесского. Он мог насторожиться, замкнуться. А ей ещё раньше удалось найти с ним общий язык.
Я же взял на себя Вышегодск. Интуиция подсказывала, что в этом городе должно открыться немало того, что может пролить свет на трагедию в Крылатом.
Москву я не мог миновать, хотел бы я этого или нет.
Она просто‑напросто стояла на пути в Ярославскую область. Москве я отводил сутки. Самое большее – двое, если начальство захочет лицезреть мою персону подольше.
Подлетели мы поздно ночью, в сырую, промозглую погоду. Сыпало с яеба что‑то холодное и мокрое. Звонить в столице принято не позже половины одиннадцатого, даже любимым, если они обременены родными. И животными вроде Дикки, Пифа, Ерофеича и других… Я отложил звонок на следующий день…
Утром, по дороге на службу, я уже предвкушал, как скажу по телефону (если начальбтво отпустит до обеденного перерыва и с миром): «Надюша, займи, пожалуйста, место за столиком в ЦДРИ, я изрядно проголодался».
И буду торжествовать, радуясь её растерянности и удивлению. Бог ты мой, почему такие мелочи могут доставлять прямо‑таки ребяческое удовольствие?
Замначальника нашего следственного управления был у себя. Мы с ним однокурсники по МГУ и поэтому на «ты».
– Игорь, о делах потом, тут такая история, прямо голова кругом…
Эдуарда Алексеевича, так его звали, я не узнавал. Всегда ровный и строгий, он был, что говорится, не в своей тарелке.
– Как тебя понимать? – растерялся я.
– Центральное телевидение, – сказал он.
– Ну и что?
– Понимаешь, без всякой подготовки и… – Он махнул рукой. – Будут с минуты на минуту.
– Могли бы предупредить тебя заранее. – Я не знал, оставаться мне в его кабинете или уходить.
– Вся беда в том, что должны были заснять Ивана Васильевича, но его нет в Москве. И шеф распорядился, чтобы отдувался я.
– Радоваться надо. На весь Советский Союз прославят… Ладно, зайду потом.
– Что слава! Не осрамиться бы… Постой. Мы, кажется, одного роста. Одолжи пиджак на время съёмок. Обязательно требуют при форме. Я послал шофёра домой, да не знаю, успеет ли…
– Форму я могу, но ты ведь чином повыше.
– Черт, не подумал… Ты когда‑нибудь снимался для телевидения?
– Пока бог миловал… – пошутил я,
– Хотя бы вчера предупредили. Я бы кое‑что набросал…
А в кабинет уже бесцеремонно вторглись молоденькие ребята с какими‑то большими чемоданами, со штативами, осветительной аппаратурой и другими приспособлениями.
– Останься, может, какие цифры подскажешь, – бросил мне Эдуард Алексеевич, и я увидел, что он вконец растерялся.
Парни деловито засновали по комнате, разворачивали толстые кабели, расставляли свои приборы.
К нам подошёл режиссёр. В берете, свитере, тёмных очках и ботинках на толстой рифлёной подошве.
Он был маг, Он был воплощённое спокойствие. Все недоумения исчезали, растворялись сами собой. Электрик прокуратуры нашёл, куда можно было включиться, хотя поначалу утверждал, что никакие пробки не выдержат нагрузки от электроприборов. Эдуард Алексеевич с первой репетиции нашёл тон и нужные слова, цифры и факты. Даже форма замначальника управления прибыла в ту минуту, когда должна была начаться съёмка.
Все заняли надлежащие места. Режиссёр, невозмутимо оглядев свою пышную свиту, вдруг сказал:
– Подождём три минуты. Пусть пробьют. Их бой помешает. – Он кивнул на сейф, где стояли часы.
– Они никогда не бьют, – успокоил его Эдуард Алексеевич.
– Отлично. – Режиссёр поправил очки. – Внимание, приготовились. Мотор!
Застрекотала камера, замначальника управления сказал первую фразу и… мелодично и нежно зазвучали удары невидимых молоточков.
– Стоп! – поднял руку режиссёр. – Пусть‑таки пробьют…
С улыбкой, в которой сквозило явное превосходство, он глядел на моё начальство.
Уже потом, когда съёмка закончилась, а телеработники уехали и мы остались одни, замначальника управления сказал:
– Какая‑то мистика. Никогда не знал, что эта побрякушка функционирует.,
– Ты просто этого не замечал. Наглядный урок психологии, – рассмеялся я. – Привычка не реагировать на постоянный раздражитель. Павлов.
– Поразительно. – Он все не мог прийти в себя от конфуза, – Ну и ну…
Я доложил ему вкратце суть дела. И соображения, почему еду в Вышегодск.
– Видишь ли, одобрять или не одобрять какие‑то твои действия я пока не стану. И как твой начальник, и, если хочешь, как коллега. Результат, результат‑вот что нужно.
Только до сих пор ты ничего нового не открыл. Воз, как говорится, и ныне там, товарищ важняк.
Я это знал лучше него. Что меня, собственно, и мучило.
Он безжалостно продолжал:
– Допустим, ты откроешь, что Ильин имел с Залесскои более близкие отношения… что дальше?
– Дальше встаёт вопрос, по какой причине он это скрывает.
– Само желание сохранить в тайне близкие отношения с женщиной скорее достойно похвалы, Ты уж меня прости, это по‑мужски.
– Когда дело не касается криминальной истории…
– А ты можешь доказать, что самоубийство Залесскои – криминальная история? Что, если просто психопатология?
– Все, как один, твердят: она была нормальным, жизнерадостным человеком. Счастливая в браке…
– Во‑первых, все счастливые семьи одинаковы, как сказал Толстой. Во‑вторых, есть человек, врач между прочим, который оставляет следствию возможность причислить этот случай к разряду психических отклонений.
– Мамбетова, из женской консультации? – мрачно сказал я.
– Она врач. К ней надо прислушиваться. А если уж есть такой факт, с ним надо считаться.
– Я и не собираюсь игнорировать факты, – буркнул я. – Просто хочу видеть этих людей как на ладони. Может, тогда буду спокоен.
– А сейчас не спокоен, выходит?
– Нет. Копошится какая‑то штука.
– Раз копошится, её надо пощупать, – эту самую штуку… – Он улыбнулся. – Против натуры не попрёшь. Об одном тебя прошу, не тяни. Пока ещё имеешь лимит времени.
Пока…
– Постараюсь. Конечно, постараюсь.
– Нет, я не шучу, – сказал он на этот раз всерьёз.
Ушёл я от него с какой‑то неразвеянной тревогой: на правильном ли я пути?
Единственное утешение – Вышегодск что‑то покажет, во всяком случае, разрешит многие неясности.
А вдруг ещё больше запутает?
Да, товарищ Чикуров, выбрал ты себе профессию! Хорошо твоей сестре: скрестили там тополь с каким‑нибудь баобабом, и жди себе спокойно по десять, двадцать лет, что из этого получится.
Ни жалоб, ни раздражающих душу сомнений, что твоё дело отразится обидой или болью в каком‑нибудь человеческом сердце. Если не преступлением. Потому что карать невинного так же преступно, как не наказать виновного.
Моя сестра молодец. Ей‑богу, она просто цветёт с каждым годом. А я – седею. Надя говорит, что мне это идёт. Но отец мой и мать тяжело вздыхают. Оба они пережили много. Но седых волос – наперечёт…
Из своего кабинета я позвонил Наде.
– Игорь Андреевич, я тут без вас как без рук! – радостно воскликнула Агнесса Петровна. – Нет, какая техника!
– А что? – не понял я.
– Слышимость, говорю, хорошая. Будто вы рядышком, в Москве…
– А я действительно в Москве.
– Не можрг быть! – воскликнула она. – Надя же уехала!..
Наверное, на «Золотые пески». Я сам настоятельно советовал ей в последнем письме поехать в Болгарию.
– Ну что ж, пусть отдохнёт…
– Да нет, на Алтай! Вы разве не встретились?
– К сожалению, нет…
– Жаль, – сказала Агнесса Петровна. – Она была в командировке в Барнауле и потом взяла за свой счёт отпуск на неделю.
Честно говоря, меня словно оглушили, и я почему‑то решил переменить тему разговора.
– Как там наш беглец? – спросил я.
– Какой?
– Что сбежал со свадьбы…
– Вы представляете, все кончилось хорошо. Как в кинокартине. Спасибо за помощь, но она, к счастью, не понадобилась. Явился с повинной. Так, кажется, у вас говорят?
– Так. Я рад.
После нашей беседы моя душа разрывалась надвое. Одна вопила от радости, другая – возмущалась несправедливостью.
Вот тебе и Надя! Кто бы мог предположить, сколько героизма скрывалось за спокойной, даже немного равнодушной внешностью моего светловолосого конструкторамодельера! Махнуть к черту на кулички, на авось, чтобы увидеться со мной. И как беззастенчива, безжалостна судьба. Вместо того чтобы встретиться, мы разминулись.
Но ведь надо было договориться со мной! Лететь на Алтай, наобум… Попробуйте проследите полет летучей мыши…
Просто у Нади, наверное, прямой и светлый, как она сама, ум. Человек уехал в командировку в город Н, значит, его можно найти на этом самом месте.
Вышегодск‑город в основном деревянный, двухэтажный. Конечно, новые дома и кварталы блочные. И такие же однообразные.
Остановился я в гостинице «Советская» и, наведя справки, узнал, что сельхозинститут рядом, собственный, оставшийся от родителей, дом Залесской, где они жили с Тлужем, – тоже. И все учреждения, интересующие меня, удалены самое большее на расстояние двадцати минут ходьбы.
Единственное место, куда надо ехать автобусом (он всего один, но почему‑то под номером пять), это‑общежитие института.
В общежитии проживали несколько лет назад Залесский и Ильин. Это мне тоже понадобится, хотя в общежитии сейчас живут люди, которые не знают, что происходило шесть лет назад, когда Ильин, Залесский и Аня ещё учились в институте.
Студенческие общежития напоминают мне вокзалы.
Одни приходят, другие уходят. Это твоё и не твоё. Помню, как‑то зашёл я в общежитие МГУ на Стромынке. И было очень грустно. Словно дорогая, любимая To6ow вещь стала принадлежать другому…
Я имею привычку всегда пройтись по незнакомому городу. Официальные свидания я запланировал на другой день.
Центральная улица скоро кончилась, и я свернул на другую. Где‑то зд‑есь домик, где жили Залесские.
Знакомая картина, типичная для маленьких городков, – рядом с центром прямо‑таки музейные экспонаты. Так выглядела и их изба.
Покосившийся сруб среди голых кустов сирени. Рядом‑такой же ветхости сарай. Единственная добротная вещь‑забор. Его, по‑видимому, поставил новый владелец.
Я решил зайти.
Открыла мне совсем молодая женщина в домашнем халатике.
Визит следователя мало кому приятен. И я, чтобы предупредить волнение, с порога спросил:
– Товарищ Нырков дома?
– Да, у него выходной. Проходите, пожалуйста. Жора, к тебе…
Из сеней пахнуло перегретой комнатой, щами и пелёнками. Меня встретил маленький, худенький, щупленький паренёк в джинсах и майке.
Я знал, что он работает продавцом в мясном отделе.
Дом куплен на его имя. Все‑таки лучше было прийти сюда, чем вызывать парня в прокуратуру.
– Хочу выяснить у вас кое‑что о прежних хозяевах. – Я протянул удостоверение.
– У м‑меня все док‑кументы в порядке, – с трудом выговорил Жора. – Оформ‑мили у нотариуса… К‑как полагается. Купил на т‑трудовые сбережения. Тёща п‑помогла.
Если не в‑верите док‑кументам, есть к‑квитанции п‑переводов…
Через некоторое время я убедился, что заикался он не от встречи со мной. Просто дефект речи. Правда, узнав цель моего прихода, Нырков стал говорить значительно легче.
– До покупки дома вы знали Залесских?
– Нет.
– А как отыскали друг друга?
– Я тут работаю недалеко, за углом. Ну, со всей улицы приходят в магазин. Люди ведь, как не поговорить? С тобой заговаривают‑отвечаешь и ты. Про разное. А мы с женой комнатку снимали. Сами понимаете… Ребёнка ждали. Вот я и спрашивал кое у кого, не продаётся ли дешёвый домик. Или даже полдомика. На хоромы где деньги взять? Я два года как демобилизовался.
Да, хоромами эту избу никак не назовёшь. «Сборнощелевой», что выделил Залесским совхоз, выглядел дворцом в сравнении с этим. Однако, проходя мимо кухни, я увидел холодильник ЗИЛ. Дорогая вещь.
– И кто же вас свёл?
– Да никто. Как‑то Валерий подходит ко мне. Прямо в магазине. Слышал, говорит, интересуетесь жильём. Мы условились встретиться. После работы. Ну, я пришёл.
– Аня была дома?
– Дома. Но она в разговоре не участвовала. На кухне была.
– Вы интересовались, почему продают?
– Продают, выходит, так решили…
– Значит, разговора об этом не было?
– Мы же люди. Конечно, потом спросил.
– И что вам сказали?
– Уезжаем, мол, вызывают на работу. Там и жильё дают…
– Какое у вас сложилось впечатление: они все по согласию делали? Ну, когда с вами беседовали и вообще… в личных взаимоотношениях?
– Как вам сказать? Я больше с Валерием толковал.
Мужик, он в семье голова… А люди они, сразу видно, культурные. Между собой вежливы. Образование, оно кое‑что значит…
– Соседи вспоминают их?
– Мы‑то здесь без году неделя…
– Но ведь сошлись с кем‑нибудь?
Нырков кивнул в сторону кухни, где хлопотала его жена:
– Это бабское дело. Она, наверное, болтает с женщинами, Мне некогда. Намахаешься за день топором, еле ноги доносишь… Правда, когда узнали на улице, что Аня покончила с собой, обсуждали…
– А как узнали?
– На одной земле живём. Написал, видать, кто‑то. Может, Анфиса Семёновна сообщила. Она к соседям ходит.
– Кто такая Анфиса Семёновна?
– Крёстная Ани. Деловая бабка…
Стоп, Чикуров. На сцене появляется важное лицо. Крёстная. Ни по каким документам я бы её не нашёл.
– Крёстная, говорите… Часто она бывает здесь?
– Часто. Пенсионеркам, им делать нечего. А она к тому же одинокая. Насколько я понял, у Ани заместо родной матери была. Они при нас собирались. Мы у них кое‑что для хозяйства прикупили. Все равно обживаться надо было.
Им лучше и нам. Аня говорит, я, мол, в этом деле мало понимаю, толкуйте с крёстной. В смысле о цене и прочее… Да я могу её адрес дать. Вернее, объяснить, как пройти. Отсюда недалеко…
От Нырковых я уходил в хорошем настроении. На всякий случай предупредил, что могу вызвать, оставил номер своего гостиничного телефона: мало ли что может всплыть…
Ещё раз оглядев ветхий домишко, где прожила почти всю свою недолгую жизнь Аня Залесская, до замужества Кирсанова, я зашагал к гостинице…
Анфиса Семёновна плакала. Я знал, что остановить слезы нельзя. Пока они сами не остановятся.
Чистенькая комната в новом доме. Как говорят, с подселением. Весёлые обои с цветочками. И. большая фотография Ани с сыном. Для Анфисы Семёновны горе по поводу смерти Залесской по‑настоящему глубоко личное. Я пришёл к старушке с утра, отложив встречу с работниками института.
– Анфиса Семёновна, прошу вас, – возьмите себя в руки. Я понимаю, горе у вас большое. Но слезами уже не поможешь…
– Милый человек, ничем уже не поможешь. А как взять себя в руки, когда сами текут?
– Прошу вас…
– Один у меня был человек на всем белом свете. Я её, можно сказать, вырастила. Матери она лишилась в одиннадцать годков…
– А Сергей?
– Сергей, Сереженька… – Старушка высморкалась в махонький платочек, утёрла слезы. – Что Сереженька. Он про бабку Анфису и знать не будет. Те люди чужие для меня. Валерий женится, дай‑то бог ему хорошую жену, а Серёже – хорошую мать. Совсем отрезанный ломоть… Кому бабка Анфиса нужна? Богу‑и то не нужна. Не прибирает.
Охо‑хо, грехи наши тяжкие. Как чувствовало моё сердце, все отговаривала Анечку ехать. Нет, видать, судьба. Погубила её жизнь, попутал нечистый. Да и она сама как предчувствовала. Не с радостью собиралась, ох, не с радостью…
– А почему же поехала?
– Любила, видать, своего… – Анфиса Семёновна вздохнула.
Старушка постепенно успокаивалась.
– И она говорила, что не хочет ехать?
– Не то чтобы прямо не хотела. Тут у неё все родное.
Две могилки рядом. Мать и отец родные. А с другой стороны, здесь и горе своё хлебнула с малолетства. Как подумаешь, несладко у неё жизнь прошла. И будто все наладилось, нет, не сдержалась. Сама одним махом и кончила…
– Отец её женился во второй раз?
– Сергей Петрович‑то? Что вы. Сам еле тянул лямку.
Сердце. Всего на восемь годков пережил Катерину. Да и то‑одно мучение. Все по врачам да по врачам. А мечтал:
сломают их домишко, квартиру в новом доме дадут. Не дожил. И Аня тоже…
Все, что говорила крёстная Ани, мне было важно. Но требовалось направить этот разговор.
– Анфиса Семёновна, как получилось, что Валерий с Аней зарегистрировались только после пяти лет совместной жизни?
– Не жили они пять лет совместно. Год даже не прожили вместе.
– Постойте, Сергей – их ребёнок?
– Это точно. Сергей‑Залесский. Да вы на карточку посмотрите. Вылитый отец. – Она показала на фотографию на стене.
– Как же получается тогда?
– А очень просто. Пожили они с Аней месяца три, он уехал к своим. Как бы благословения просить. Аккурат у них каникулы были. И как в воду. Ни слуху ни духу. Аня, значит, в положении. Вроде и простая, а гордая была.
Что делать? Институт бросать жалко. Два год" а оставалось Да и отец, покойник, наказывал: учись, говорит, дочка, чтобы жизнь у тебя интересней нашей сложилась. Пришлось ей и учиться, и работать, и Серёжку нянчить. Слава богу, я тут, рядышком. Вдвоём, можно сказать, и подняли. Люди хорошие помогли. И в институте тоже. А в этом году, нет, в прошлом, прямо в сочельник Валерий возвращается…
– Он помогал Ане?
– Какой там! Ни строчки за эти пять лет не написал.
– Как же, ведь ребёнок?
– Не знал он о Сергее.
– Аня не писала ему?
– Я же сказала, что гордая она была. Если бы она ему отписала, он тут же бы прискакал.,
– Значит, о сыне он узнал впервые в конце прошлого года?
– Я и толкую об этом. Прямо под Новый год приезжает, в ножки ей. Говорит, помотался по свету‑лучше тебя нет, прости, если можешь. А как не простить, коли сыну отец родной? От своего не бегут… Тем более Серёжа ему сразу на шею, Мне припомнился разговор в Ищенко… Залесский же не воспитывал своего сына, а тот ему сразу на шею…
– Но ведь ребёнок видел его в первый раз, – сказал я.
– Родное, оно чует. Ребёнку ласки отцовской, как солнца, требуется. В садике на улице все дети про своих отцов говорят, А детское сердце чуткое, обидчивое…
– Она его сразу простила, я имею в виду Залесского?
– Я это уж не Знаю, сразу ли, на следующий день ли, а может, и через неделю. Кто промеж мужем и женой влезет? Одним словом, приходят они ко мне на другой день нового года, по новому стилю, говорят, зарегистрировались…
Я вспомнил справку из загса.
– Наверное, третьего января?
– Постойте. Да, третьего. Старуха я, память прохудилась… Обженились, значит. А мне что? Я рада. Хватит, думаю, Ане в матерях‑одиночках ходить. Перед людьми всетаки неудобно. И Серёжка при отце. Родном. Здесь, у меня, мы и отпраздновали. Валерий в магазинчик сходил. Все сам. Как полагается, шампанское, бутылочку водки. Но водку не всю выпили. Я питок никудышний, а больше мужиков нету. Валерий говорит, увезу Аню отсюда, надо, мол, жизнь посмотреть… Увёз… – Старушка неожиданно замолкла.
– Почему именно в Крылатое?
– Бог их знает. Человек к человеку тянется…
– К какому человеку?
– Дружок Валерия там работал, кажись. Да, точно.
Он их и пригласил. Обещал положить зарплату хорошую, квартиру выделить…
– Не Пащенко?
В Крылатом я слышал о нем от Мурзина. До Ильина был главным агрономом. В совхозе его прозвали Громышок.
– Он самый, – подтвердила старушка. – Я‑то его в лицо не видела.
– Ну это, так сказать, повод уехать. А других причин не было?
– Не понимаю, мил человек, ты уж объясни мне, старухе…
– Может быть, им здесь нельзя было оставаться, люди болтали что‑то или ещё что другое?
– Да нет же! – всплеснула она руками. – Живи, сколько душе угодно. Напротив, Домишко‑то их вот‑вот сломают. И Жорке дадут квартиру. Как моя, только целиком. Без подселения. А то бы Аня с Валерием получили. Чего не жить?
У меня промелькнула мысль: теперешний хозяин дома, Нырков, отлично знал, что ему надо. Его бы действительно устроило и полдома…
– И все‑таки почему они так быстро уехали?
– Быстро, – кивнула старушка. – Не сиделось тут, и ничего с ними не поделаешь.
– Казалось бы, люди встретились через столько лет разлуки, присмотритесь друг к другу, может‑таки не выйдет совместная жизнь…,
– Во‑во‑во! – кивала Анфиса Семёновна. – Точь‑в‑точь мои слова. Валерии смеялся: в наше, говорит, время думать некогда. Решили, и баста. Домик побоку…
– Выгодно?
– Хорошо продали, – сказала старушка, чуть запнувшись.
– И за сколько?
– Я уж не помню, сколько взяли. Да у Жорки, чай, документы имеются… – посмотрела она на меня невинно.
Интересно устроен человек. Он точно знает, где опасность. Может раскрыться, расчувствоваться, но принтом в глубине сознания у него всегда сидит часовой. Я этот вопрос задал неспроста. Уж слишком незначительная сумма отражена в документах о продаже дома. Явно, Нырков купил его дороже. Но, повторяю, он платил за квартиру в HOBQM доме в недалёком будущем. Со всеми удобствами и обслугами цивилизации… Кто так умело провернул дело?
Теперешний хозяин? Аня? Валерий?
Нырков сказал об Анфисе Семёновне: «деловая бабка»…
В одном я был уверен: этот секрет мне не раскрыть. Да и задача у меня другая.
Я говорил с крёстной Ани и все время готовился к самому главному вопросу. Об Ильине.
– Анфиса Семёновна, – спросил я, когда она кончила перечислять, что именно из вещей Залесских купили Нырковы, – вы знаете Ильина?
– Колю?
– Да, Николая Гордеевича.
– А как же. Хорошо знаю.
– Какие у него были взаимоотношения с Аней?
– Так он ведь ещё допрежь Валерия за ней ухаживал…
Она подтвердила мои догадки.
– До того, в смысле, как они вообще стали с Валерием встречаться?
– Да. Ну до того, как они, это самое, пожили с Валерием у ни. х в доме и он уехал к родителям за разрешением жениться. Так вот, Николай ещё раньше него дружил с Аней. Я не знаю, как правильно сказать. В старое время парень пройдёт с девушкой по улице, считай, кавалер, жених, стало быть. Теперь говорят‑дружит. Ну, а она, значит, выбрала Валерия… Валерий уехал. Потом родился Серёжа. Николай после института тоже укатил и объявился снова в прошлом году. Какую‑то диссертацию сдавать. Или отстаивать, не знаю я их порядков… Ну, и опять к Ане подлаживаться. Первая любовь не ржавеет… – «Это мы знаем.
Знакомая народная мудрость», – подумал я про себя. – Аня его, конечно, привечает, не погонишь же живого человека. А я вижу, не может она Валерия из сердца выбросить совсем. И мечется между огнём и полымем…
– Ильин бывал у неё дома?
– Бывал. Частенько. С Серёжкой играл. Ко мне. вместе приходили.
– И как у них, что чувствовалось?
– Погоди, мил человек. Я смотрю, он с Серёжкой, как с родным. Вышел это Коля на минуточку, а я Ане и говорю, мол, зачем парня мучаешь. Да и себя определить надо.
А она мне: теть Фиса, так называла всегда, теть Фиса, говорит, я сама ещё разобраться не могу, куда уж вам…
Короче говоря, спровадила меня. Николай, скажу вам, шибко Сергею Петровичу нравился…
– Аниному отцу?
– Ага. Мне говорил по секрету, что, мол, крепкий мужик из него получится… Слово, правда, другое употребил.
Дай бог памяти… Да, добротный, говорит. Хозяин справный.
Он им, помню, заборчик новый поставил. – Да, забор Ильин поставил крепкий. – Сергей Петрович слаб был…
Я перебил старушку:
– Так значит, вы спросили у Ани, выйдет ли она за Ильина? А дальше?
– Дальше? Один раз ещё только и был разговор. Прихожу я к ним утром в субботу или в воскресенье, не помню точно, какое‑то дело до Ани было. Гляжу, Николай в кухне под краном умывается. Она ему полотенце подаёт… Я что‑то такое сказала ей. В шутку. Хорошо, мол, когда мужик в доме. Она ничего не ответила…
– И когда это было?
– Ой, запамятовала.
– Пожалуйста, припомните.
– Какой‑то, кажись, праздник обратно был. Вспомнила! Верно. Не суббота, не воскресенье, а праздник. Седьмое ноября.
– Значит, Ильин у неё ночевал?
– Выходит, ночевал.
– А как он воспринял приезд Валерия?
– Вот и получается, что Валерий ему уж во второй раз дорогу перебежал,
– Вы не знаете, они встречались после этого?
– Не знаю, врать не хочу.
– Он провожал их?
– На вокзале я его не видела.
– Аня его вспоминала или нет?
– Муж приехал…
– А она це просила вас не говорить при Валерии об их отношениях?
– Уж какие там были отношения, я не знаю…
– Человек бывал в доме… Ночевал… А вы – близкий, почти родной, могли проговориться.
– Родно‑о‑ой, – протянула Анфиса Семёновна. – Роднее не было. Что‑то в этом роде Аня меня предупреждала.
Говорит, надо все начинать сначала. А старое – вон. Я, хоть и старуха, смекаю ещё. Могла и не предупреждать. Я худа ей не желала. Хотела бы всегда помогать, всей душой.
И вот этими старыми руками…
Мы говорили долго. Воспоминания волновали старушку. Видимо, Кирсановы являлись самыми близкими, если не единственными людьми в её жизни, память о которых воскрешала много хорошего и дорогого.
– Ещё один вопрос. Когда умер отец Ани, возникало у неё желание покончить с собой? Может быть, она вам говорила об этом?
– Нет, не припомню такого. Горевала шибко. Но молодость своё брала. – Анфиса Семёновна подумала. Помолчала. – Нет, не было и мыслей таких у ней.
Я чувствовал, Анфиса Семёновна утомилась. Да и сам, признаюсь, стал терять ясность направления беседы. И решил на сей раз закончить.
Она вдруг спохватилась:
– Скажи, мил человек, а для чего тебе все это надо?
Может, что нехорошее открылось?
– Да чего уж хорошего в Смерти человека? – уклончиво ответил я. – Тем более такой молодой и красивой женщины.
– Верно. Ей бы жить да жить. А уж как о Сергее вспомню, так сердце кровью обливается. Да и Валерий безвинно страдает.
Все же мой ответ старушку не удовлетворил. Но у неё хватило такта и ума в дальнейшие вопросы не вдаваться.
Неглупая была эта Анфиса Семёновна. Хотя на вид простая и бесхитростная…
Можно ли было ей верить? Я не мог найти причин, для чего бы ей стоило говорить неправду.
А если человек врёт только для красивой лжи – это болезнь. Это патология. Такие тоже мне встречались.
Нет, крёстная Залесской была в здравом уме.
Но все‑таки её показаний для меня было мало. И я отправился в сельскохозяйственный институт.
Уже один взгляд на теснившиеся на небольшом пятачке здания говорил о его эволюции.
Все, по‑видимому, началось с длинного одноэтажного строения красного кирпича врасшивку. Так строили ещё до революции. Может, это была церковноприходская школа.
Потом выросло двухэтажное. Кирпич и дерево. Много стекла. Местный, так сказать, конструктивизм. Площади и солидности хватало поначалу только для техникума. Но когда размахнул свои крылья домина в пять этажей, с колоннами, портиками, капителями, с декоративным карнизом, с широкой лестницей, проглотившей полдвора, внушительное здание не могло стать не чем иным, как высшим учебным заведением. А что оно, учебное заведение, будет жить и развиваться дальше, категорически утверждала пристройка наших дней. Совершенно гладкий, ровный параллелепипед с широкими окнами и керамзитовой штукатуркой.
Слово теперь оставалось за достижением будущей архитектуры. Тогда институт, возможно, дорастёт до академии…
Исполняющий обязанности ректора разговаривал со мной недолго.
– Да, да, слышал. Печальная история. Залесского я не помню. А вот Кирсанову – хорошо. Аккуратная, дисциплинированная. Активистка. У Ильина я присутствовал на защите. Положение обязывает – председатель учёного совета. Но, скажу откровенно, на его защите я испытывал удовольствие. Редкое сочетание – хорошая научная подготовка и практический опыт. Но, сами понимаете, в личном житейском плане я Ильина, можно сказать, не знаю совершенно.
Тем более он у нас был аспирант‑заочник. Поговорите лучше с профессором Шаламовьш. Он его научный руководитель…
Секретарша ректора помогла мне найти Шаламова в коридоре института.
Яков Григорьевич извинился, что мне придётся немного подождать: он заканчивал разговор с двумя грустными, усталыми молодыми людьми. По‑моему, разговора не было.
Сухощавый, седой как лунь профессор спокойным, методическим голосом вбивал в смиренных учеников что‑то важное для них. Уверен – совершенно напрасно. Когда он их отпустил, они пошли прочь сначала медленно, потом все быстрее и быстрее, пока не побежали.
Шаламов пригласил меня в свой кабинет. Он возглавлял кафедру растениеводства.
Посмотрев на моё удостоверение и узнав, что я хотел бы поговорить об Ильине, он сцепил свои длинные пальцы и положил руки перед собой на стол.
– Странно: Ильин и следствие… Понятия для меня взаимоисключающиеся.
– Почему вы решили, что следствие соприкасается обязательно с преступниками?
– О честном человеке узнают все у него самого.
У профессора была кристальная логика. Мне надо было или выворачиваться, или признать его проницательность, то есть раскрыть свби замыслы. Одно не лучше другого. Вот что значит сила слова!
– Честность нередко требует не меньших доказательств, чем виновность.
– По‑моему, правде всегда тяжелее, чем кривде. На то она и правда. Впрочем, насколько я понял, предмет нашего разговора – Николай Ильин. И вам нужны факты, факты и только факты. Я к вашим услугам.
– Ильин закончил аспирантуру?
– Конечно. И защитился. В феврале месяце.
– Странно. О том, что он кандидат, Ильин не пишет в документах.
– Но диссертация ещё не утверждена в ВАКе.
– Ясно. Значит, дело не в его скромности?
Шаламов пожал плечами:
– Нескромно, на мой взгляд, кричать о своей необразованности. Знаете, есть такое высказывание: «мы институтов не кончали»…
– Ну, видите ли, институтов просто‑напросто на всех не хватит, сколько ни строй…
– Ума тоже не всем хватает…
Профессор находился, что называется, в состоянии «момента». Да, два молодых балбеса здорово подпортили ему настроение. Надо его вернуть в состояние равновесия.
– Насколько я понял, об Ильине вы этого сказать не можете?
– Выходит, вас уже проинформировали? – Он усмехнулся. – «Парадокс Шаламова – Ильина»…
– Нет. Видите ли, вы первый из института, с кем я разговариваю обстоятельно.
– Прошу прощения. А впрочем, чтобы развеять таинственность, поясню. Всех до сих пор удивляет, что Николай был аспирантом именно у Шаламова, а не у кого‑либо другого…
– Яков Григорьевич, я ведь совсем ничего об этом не знаю. И, если можно, разъясните, пожалуйста, профану в вашей науке, в чем, собственно, соль?
– Следователя могут интересовать и такце вопросы?
– Прекрасное мнение о нас…
– Простите, если обидел… В – двух словах скажу. Вы, конечно, слышали о травопольщиках и нетравополыциках?
– Разумеется.
– Дело в том, что Ильин – травопольщик. Конечно, это грубо говоря. Я же
– придерживаюсь другого направления.
И тем не менее не было аспиранта интереснее и поучительнее для меня самого. Желал бы, а в душе чувствую, что Ильин считает меня тоже не последним дураком… Понятно?.
– Вполне. Но знаете, не всегда людей сводят только общие взгляды.
– И слава богу! Только так и возможно жить. Если бы человек понял, что его личный пуп, его мнение не есть центр вселенной, многие беды не случались бы…
– Я с вами согласен. Потому что есть вещи, которые соединяют молодого и старого, человека одной национальности с человеком другой и так далее.
Шаламов кивал. И я чувствовал, что этот человек, с белой головой, с крепкими руками, уже знает, куда я клоню.
Поэтому дальше развивать свою мысль я не стал.
Бывает иногда такое ощущение‑ты что‑то не осилишь.
Шаламова бы я не осилил. Об Ильине у него твёрдое мнение. И вс„. Скала, кремень. Но… назвался груздем…
– Итак, мы выяснили: Ильин честный, принципиальный учёный…
– Это не мои слова, но я под ними подпишусь, – улыбнулся профессор.
– Такита ли он был в другом, например в личной жизни, как вы думаете?
– О его личной жизни я ничего не знаю.
– Насколько я понял, он был вашим любимым учеником…
– И тем не менее.
– Впрочем, вполне возможно…
Я не знал, что подействовало на профессора. Тон ли, каким я произнёс последние слова, или мой разочарованный вид. Но это его задело.
– Не думайте, что перед вами стоит этакая деревяшка, сухарь, учёная крыса. В древности ученики и их наставники жили одной семьёй. Вместе ели, вместе путешествовали, отдыхали, развлекались:.. Простите за нескромность, что я называю себя наставником, но я таковой хотя бы по должности. И уверяю вас, судьба моих аспирантов, во всяком случае тех, в. которых я вкладываю помимо знаний душу, волнует меня. И когда я говорю, что не знаю об интимной жизни Ильина, я не стремлюсь от вас что‑либо скрыть. Ведь Николай учился в заочной аспирантуре. Он приехал за тричетыре месяца до защиты, И почти все это время занимался оформлением работы… Поверьте, я был бы рад знать его поближе, чтобы защитить, ибо уверен в том, что он честен.
– Из чего вы это заключаете?
– Не может быть человек раздвоенным.
– «Гений и злодейство несовместны…» – процитировал я.
– Точная мысль. И Пушкин имел право это сказать.
– Но неужели Ильин никогда ничем не выдал своих привязанностей, влюблённости?
– Он был скрытен. Впрочем, не то слово. Он сильный человек. А о личном действительно нужно молчать. Болтун у меня не вызывает доверия. Скорее – брезгливость.
– Хорошо. Вы знали, что он был влюблён в сотрудницу института, лаборантку Аню Кирсанову?
Шаламов поднял удивлённые глаза:
– Для меня это новость.
Признаюсь, он меня ошарашил больше, чем я его. Неужели в маленьком коллективе, можно что‑то скрыть?..
Шёл я. от профессора совершенно сбитый с толку. Шёл по маленькому, деревянному Вышегодску, на меня из окошек, с подоконниками чуть ли не у самой земли, смотрели бабки, прячась между горшков с цветами. И удивлялся, как вообще в этом городке можно что‑либо скрыть от досужих глаз, когда каждый день видишь одни и те же лица и половина населения приходится друг другу родн„й, а другая – близкими друзьями или родственниками друзей.
Например, весь Скопин знает, что сын Андрея Чикурова холостяк. И когда я приезжаю погостить, со всего города в наш дом стекаются тётки и дядья, сестры и братья и вообще‑седьмая вода на киселе. Разговор идёт только о моей женитьбе. Сколько моих «невест» уже повыходило замуж – не счесть. Но отец (почему‑то мать поменьше) не смиряет своего рвения и каждый раз, как купец, расхваливает очередную партию подобранных им моих возможных избранниц. Не дай бог, я бы пошёл с кем‑нибудь из землячек в кино. Это было бы равносильно подписанию приговора, который окончателен и обжалованию не подлежит.
Не думаю, чтобы в Вышегодске были другие нравы, Вечером у нас состоялся условленный ещё в Крылатом телефонный разговор с Ищенко. Она сказала, что уже успела встретиться с семьёй Залесских. Я её попросил выяснить у Валерия насчёт Ильина. Поосторожней, конечно. Но и настойчивее. Почему‑то после нашего разговора «по душам» в совхозе я доверял Серафиме Карповне все больше и больше. Преданность делу, по‑моему, хороший аттестат для работника…
Константин Пащенко, который работал в «Маяке» главным агрономом до Ильина, теперь трудился в районном управлении сельского хозяйства и прикатил на свидание со мной в прокуратуру на служебной машине. Было видно, что он очень хочет, чтобы я это знал. По долгу вежливости я поинтересовался, не оторвал ли его от работы и прочее в том же духе.
– Ничего, ничего, – покровительственно сказал он, – псе мы трудимся, все мы знаем, когда что надо… А работа моя – поля, поля и ещё раз поля. Поверите, из машины не вылажу. И вот сейчас от вас‑прямо в совхоз. Шофёру дал задание заправиться бензином сполна. Кто знает, сколько километров придётся отмахать…
Я смотрел на него и удивлялся точности, с какой русский человек метит прозвищами. Громышок…
Пащенко был, пожалуй, немелким мужчиной. Но оттого что он пыжился, силился казаться солиднее, было ощущение, что он на пределе. Как шар. Выпусти воздух‑останется комочек.
– Я вас, товарищ Пащенко, постараюсь не задер жать, – сказал я.
– Да, в общем‑то, мне засиживаться, сами понимаете, Я‑то сам ради бога. Люди ждут…
– Скажите, пожалуйста, вы учились вместе с Ильиным и Залесским?
– Да. Имел, так сказать, возможность их знать.
– Ну и что вы скажете, например, об Ильине?
– Что сказать? Был обыкновенным студентом. На третьем курсе в партию вступил… Учился он усиленно.
– Как это понять: хорошо или плохо?
– Знаете, оценки ещё ничего не говорят. Кого‑то из великих людей выгнали из учебного заведения за плохую успеваемость. А потом получился всемирный учёный…
– Возможно.
– В студкоме был, в факультетском научном обществе, в совете по туризму. – Пащенко загибал пальцы и смотрел на меня. – Не много ли брал на себя?
– Но ведь это в основном выборные должности… – сказал я и подумал, что почему‑то защищаю Ильина.
– Кто не хочет, того не выбирают.
– Его уважали товарищи?
– Если можно назвать уважением то, что на человека спихивают работу… Если вы считаете это уважением – пожалуйста.
– Он пользовался успехом у девушек?
– Колька? Да вы смеётесь!
– Нет, товарищ Пащенко, я просто спрашиваю, как было в действительности.
– По‑моему, с ним девушкам неинтересно. Я, видите, не красавец какой‑нибудь, но мне почему‑то везло. Не внешностью надо брать, а умением создавать обстановку, заинтересовать…
Я вдруг понял, что Пащенко принимает наш разговор за приятельскую беседу. И бог с ним. В таком тоне он будет держаться откровеннее.
– А Ильин не умел?
– Конечно, нет. Он не умел ни к чему приспосабливаться. По его лицу сразу было видно, чего он хочет. Знаете, есть такие. Прямолинейные. А кому такое нравится?
– Ильин нравился девушкам?
– Влюбилась в него одна студентка. Он ей прямо, и сказал: не страдай, мол, не люблю. Кто же так делает?
Ведь это ещё больше разжигает…
– Ас Аней Кирсановой как получилось? – Я намеренно задал вопрос в прямолинейной форме.
– Все так же, только наоборот. Как ни бегал за Аней, ничего не получилось.
– Когда он увлёкся ей?
– Дайте припомнить. На втором курсе.
– До того как она стала встречаться с Залесским?
– Да.
– А вы не вспомните, когда Аня стала встречаться с Валерием?
– Помню. Отлдчно помню. Мы заканчивали четвёртый курс. И вдруг сенсация: Валерка, за которым бегали все девчата, ходит с Кирсановой.
– Интересный парень?
– Наповал! Немного, как говорится, задаваться любил, а в общем – с ним не соскучишься. Анька отхватила лучшего парня в институте.
Пащенко мелко захихикал. Ну если нелюбовь к Ильину можно было понять: все‑таки Ильин имел вес в совхозе, а его, Пащенко, мягко выражаясь, попросили, то равнодушие к Залесскому, его горю объяснить трудно. Об умершей, дело которой и свело нас, он говорил без всякой печали.
– А Ильин ревновал?
– Своей прямолинейной башкой Николай дошёл, что тут ему делать нечего.
– Может, у него изменилось поведение, стал замкнутым?
– Он всегда был бирюком.
– Не преследовал Кирсанову?
– Вряд ли.
– Вы не можете на этот счёт припомнить что‑нибудь конкретное?
– Нет. Я понимаю всю ответственность моих показаний.
Слава богу!
– Ас Залесским он как себя вёл?
– Самое смешное, что познакомил их Ильин.
– Значит, они были друзьями?
– До того как Залесский закрутил с Аней. И все удивлялись. Но мы ведь умные люди, понять можем: Ильин тянулся к культуре. А Валерию, вероятно, было забавно с Ильиным. Закон единства противоположностей…
Я вспомнил ответ Ильина на вопрос, были ли они друзьями с Залесским: «Пожалуй, не были…»
– Выходит, после того как Валерий и Аня сблизились, дружба их распалась?
– Само собой разумеется.
– А вы дружили с Валерием?
– Были хорошими приятелями. И когда он написал мне в Крылатое – тоже, между прочим, местечко, скажу я вам! – что хочет поехать куда‑нибудь на целину, я ему – ради бога! Только, пишу, наплачешься…
– Почему же вы все‑таки не отговорили его, если так считали?
– Надо знать Залесского. Вобьёт себе фантазию, в голову – вс„. Вынь да положь. Думаю, лучше я его устрою более или менее по‑человечески. А то подзагорит где‑нибудь, ещё хуже будет. Все было в моих руках,
– В общем, выручили товарища?
– Вы это без иронии?
– Без.
– Считаю, что выручил.
– Они ещё при вас приехали в совхоз?
– Самолично ездил встречать в Североозерск. У меня ведь там тоже мадшна была.
– Как они восприняли новое место?
– Как можно воспринять? Пащенко все устроил. Домик их уже ждал. Я распорядился, чтобы к приезду протопили хорошенько, сразу на должность обоих…
– Им понравилось?
– Валерий все восторгался: какие степи, какая ширь.
Вот, говорит, где роман писать. На Государственную премию…
– А Аня?
– Типичная клушка. Что мужу хорошо – ей и подавно.
– А когда, спустя какое время вы были вынуждены уехать из совхоза? – Я специально употребил слово «вынуждены». Пащенко это покоробило.
– Я уехал сам. Как приехал по собственной воле, так и уехал. И не питаю никаких чувств к этой богадельне, возглавляемой мастером высоких обязательств Мурзиным.
Удивительный сидел передо мной человек. Все его эмоции начинались и кончались только тогда, когда речь заходила о вещах, касаемых его. Ни чужая беда, ни трагедия, разыгравшаяся в Крылатом, – ничто его не волновало.
– Когда вы уехали?
– В марте.
– И часто общались с Залесскими?
– Редко. Культурой занимался в совхоза секретарь партбюро. А потом, я ведь вскоре был отозван сюда…
– Вы не замечали ничего необычного в их взаимоотношениях?
– Простая влюблённая парочка. Экзотика. Поэзия.
А потом, естественно, пришла проза жизни. Сильные натуры разрывают оковы – ищут применения своим возможностям. Чем отличается сильный человек от слабого? Сильный создаёт обстоятельства, слабый – подчиняет, себя им.
– По вашему мнению, Аню угнетала окружавшая её обстановка в Крылатом?
– Я не об Ане. Вообще.
– А если о ней?
– По‑моему, ей было все равно, где жить, лишь бы с Валерием.
– А он как, не разочаровался?
– Там любой разочаруется.
– Меня интересует Залесскнй.
– Пока я там был, он об этом не заикался. А в дальнейшем – не знаю. Но думаю – скис. Он однажды написал мне оттуда. По тону письма чувствовалось
– не очень ему сладко. И неудивительно. Надо знать Крылатое и Мурзина.
– Я знаю Крылатое и Мурзина, – спокойно сказал я.
Пащенко засмеялся.
– Да, у меня ещё один вопрос к вам, – сказал я, вспомнив почему‑то о Шаламове. – Но это посторонний вопрос.
Шаламов пользовался у студентов авторитетом?
– Его любили. За то, что неудов не ставил.
– Совсем?
– Абсолютно. Но и пятёрки имели не больше чем одиндва студента на весь курс. С большим приветом профессор.
Как все теоретики. А мы с вами всякими фантазиями заниматься не имеем права. Живые люди, практические дела…
Протокол, написанный мною, он читал очень внимательно.
– А исправлять можно?
– Конечно. Все исправления укажете в сносках и распишетесь: «Исправленному верить».
Он сделал несколько исправлений. Поцокал языком:
– Заставляют нас быть формалистами, а потом ещё и ругают, почему мы такие. Освободить надо человека от бумаг, от волокиты. Практические дела – вот что прежде всего…
И он укатил на своей машине в свои поля, Итак, три человека из самого недалёкого прошлого Залесских и Ильина в какой‑то степени пролили свет на их взаимоотношения в Вышегодске.
Каждый следователь знает: путь к пониманию характера любого подозреваемого или обвиняемого может быть бесконечен. Человек даже не предполагает, сколько у него близких, знакомых, сколько просто случайных встреч с людьми, которые обязательно вносят что‑либо новое в его характеристику. Тут надо суметь не утонуть в потоке фактов, деталей, штрихов, суметь вовремя остановиться, ограничить круг допрашиваемых, выбрать направление основного поиска.
Это парадокс, но мы должны знать о человеке как можно больше и в то же время – ничего лишнего.
С одной стороны, мы вооружены знанием, опытом (своим и чужим, который преподносится на страницах учебников, специальных исследований, регулярных изданий и сборников), статистикой, распределившей преступников по полочкам и ящичкам. На нас работает армия экспертов, вооружённых новейшими приборами и техникой. Но порой мы сталкиваемся с задачей, подобной уравнению, где все величины – неизвестны. И тогда тебе кажется, что свою профессию ты осваиваешь как бы заново‑до того не укладывается ни в какие рамки опыта и статистики попавшее к тебе дело.
В работе следователя нет эталонов и образцов, по которым можно было бы определять преступников. Представьте себе «эталон» убийцы или взяточника, карманника, мошенника. Каждый раз приходится сталкиваться с человеком, у которого все индивидуально‑жизнь, характер, поступки.
Вот и теперь я столкнулся с человеком, чьё поведение меня настораживало. Ильин.
В Вышегодске выяснилось: он отлично знал Залесскую до совхоза, скорее всего, даже имел с ней интимные отношения. На допросе в Крылатом Ильин это полностью отрицает. Зачем и почему?
Можно ли назвать отношения Ильина и Залесской в Вышегодске изменой? Глупо. Валерий самым натуральным образом бросил Аню, а он, Ильин, хотел жениться на ней.
Стыдиться, во всяком случае, скрывать подобное – ни к чему. И уж перед следователем‑то…
Все‑таки он скрывает. С упорством и озлоблением. Далее, обратимся к предсмертному письму Залесской. «Я не смогла отвести беду…» Слово «беда» употреблено не просто. Что это за беда? Откуда она началась? В Крылатом или раньше? Может быть, Ильин начал преследовать Залесскую ещё в Вышегодске, когда она снова сошлась с Залесским, теперь уже по‑настоящему оформив брак? Не этим ли вызван скоропалительный отъезд супругов в Алтайский край? Пока я этого не знал. Ищенко должна поговорить в Одессе с Валерием.
Не проходит и месяца, Ильин, только что защитив кандидатскую диссертацию, едет к черту на кулички, в Кулундинские степи. Заметим, имея серьёзную поддержку в лице профессора Шаламова, он мог бы устроиться на более интересную работу. Например, в какой‑нибудь научно‑исследовательский институт. Или на кафедре у Шаламова.
Опять же – почему он выбрал именно совхоз «Маяк»?
Не слишком ли много совпадений?
Продолжим рассуждения. Ильин появляется в Крылатом. Через четыре месяца Залесская кончает с собой. За время пребывания в совхозе Ильин с Залесскими старается не встречаться. На людях с Аней‑тем более. Зато в кафе, в Североозерске, их видят вместе. Значит, у него есть какието основания скрывать свидания с Залесской.
Смущение Ани в зале, когда Ильин выступает с трибуны (киноплёнка, я её изъял и приобщил к делу). Наверное, Валерии сказал ей что‑нибудь колкое о неудачном вздыхателе…
Из всего этого можно сделать вывод, что появление Ильина в совхозе было Ане не безразлично. Чувствуя перед мужем какую‑то вину, она все‑таки соглашается встретиться с Ильиным, выезжая для этой цели подальше от дома, от людей, которые их знают.
Были ли это добровольные встречи или принуждённые?
Влюблённая в своего мужа, беременная… Скорее всего Ильин принудил её к этим встречам.
Он человек упорный. Как видно, во всем. Аню любил со второго курса. После окончания института работал агрономом на Кубани. Поступил в заочную аспирантуру. Потом приехал защищать диссертацию в Вышегодск. Несмотря на то что у Ани на руках сын от Валерия, предлагает ей руку и сердце. Нянчится с чужим ребёнком. Ночует у них дома.
Опять его планы рушатся из‑за возвращения Залесского.
И все равно Ильин едет за Дней, хотя надежд у него – никаких.
Фанатизм? Идея фикс? А если – расчёт?.. По времени Аниной беременности отцом так и не родившегося второго ребёнка мог быть и Ильин. В таком случае его нельзя считать посторонним человеком. Во всяком случае – равнодушным.
Допустим, Ильин на что‑то рассчитывал. На что? Аня бросит в конце концов Залесского и выйдет замуж за него?..
Один вариант. Второй – не бросая мужа, будет и впредь оказывать Ильину благосклонность. Последнее – менее вероятно. Хотя и не исключено.
А может быть, Ильин добился того, чего хотел‑Аня вообще ушла из жизни. Ревность – сильная страсть. Самое страшное предположение, и его, увы, пока тоже отбрасывать нельзя.
Но есть ещё одно объяснение случившемуся. А если Аня металась между Залесским и Ильиным? Валерий, хотя она и любила его, был виноват перед ней. Ильин же привлекал своим постоянством. Допустим, она сама не знала, от кого ребёнок. Или точно знала, что от Ильина. И её воля не выдержала.
Тогда Ильин ни при чем. Он любил. Оттого и приехал за тысячи вёрст, даже не имея надежды.
Но любовь может нести радость или горе.
В этом случае замкнутость, вспыльчивость и озлобление Ильина можно объяснить тем, что его самого потрясла развязка. Его чувства, присутствие в Крылатом заставили страдать дорогого ему человека и в конечном счёте довели до самоубийства.
Могло быть так? Вполне. Правда, раскаяния или растерянности я у него не заметил. Что ж, натуры бывают разные.
Помимо встреч с людьми, так или иначе соприкасавшимися с Ильиным в Вышегодске, которые мало чего добавили к имевшимся у меня сведениям, я имел ещё один разговор с профессором Шаламовым, В этот раз я спросил– у него, чем Ильин объяснил научному руководителю свой отъезд в Кулунду.
Профессор искренне удивился:
– Так ведь его диссертация поднимает проблемы борьбы с ветровой эрозией на неполивных землях Кубани!
И вдруг ему предлагают такую возможность! Главный агроном большого хозяйства. Твори, пробуй!
– А при чем тут Алтай?
– Кулундинские степи по условиям схожи с Кубанью.
Лёгкие почвы, небольшой слой гумуса, постоянные ветры…
Ветры я помнил. Действительно, они дуют там беспрестанно. Даже я к ним успел привыкнуть.
– И это, вы считаете, все?
Профессор посмотрел на меня с сожалением:
– Ну если, например, человек с детства мечтает стать футболистом и ему выпадает счастье играть за сборную страны… – Он развёл руками.
– Если там так хорошо, почему же оттуда уехал Пащенко? – спросил я.
– А почему он поехал туда, не знаете?
– Нет.
– С диссертацией ничего не получилось, вот он и решил поправить свой престиж. На переднем крае борьбы…
В газете местной прогремел: молодой специалист по велению сердца отправился на целину. Но почему‑то, когда он вернулся, об этом не напечатали ни слова. А по‑моему, следовало бы…
Больше вопросов к Шаламову я не имел.
Даже вахтёрша института знала, что Ильин частенько дожидался Залесскую после работы. Почтённый наставник главного агронома витал бог знает где.
Перед отъездом из Вышегодска я встретился с секретарём комитета комсомола института. Она работала лаборанткой и Залесскую хорошо знала. Для неё тоже была непонятна история с комсомольским билетом. Аня Залесская, учась и работая институте, была активисткой, одно время была членом институтского комитета комсомола.
И то, что она не встала на учёт в Крылатом, было на неё непохоже.
В комнате, где размещался комсомольский штаб института, я случайно выяснил ещё один штрих в характере Ильина. На стене размещался небольшой фотомонтаж:
«Наши спортивные достижения». На одной из фотографий была запечатлена группа альпинистов. В своих горных доспехах, с альпенштоками в руках. Среди них – Ильин.
Что ж, для сурового, упорного человека, каким он, несомненно, являлся, вполне подходящий вид спорта…
Североозерск встретил меня дождём. И разумеется, ветром. По дороге в Крылатое у оперативного «газика»
РОВДа забарахлило отопление. В машине было холодно.
Промозглая сырость проникла сквозь одежду, и я приуныл.
Мои миндалины были пока при мне и вряд ли упустят такой благоприятный случай напомнить о себе.
Ко всему прочему нам пришлось задержаться. Заканчивался ремонт моста, снесённого несколько дней назад разбушевавшейся от осенних дождей небольшой речушкой.
Можно было проехать в объезд, но шофёр не стал рисковать.
И когда я попал под опеку Савелия Фомича, добровольно исполняющего обязанности дежурной горничной в доме для приезжих, моя комната, нагретая и уютная, показалась мне раем.
Пока я раскладывался да переодевался попроще и потеплее, Савелий Фомич колдовал над чаем. Из Москвы я взял с собой растворимого кофе. Но старик его категорически отрицал. Даже где‑то вычитал, что в Америке его давно уже не пьют… Почему‑то у него было торжественное и загадочное лицо. Видимо, сохранял какую‑то новость до нашей посиделки за чаем его особой заварки.
– Вам бы, Игорь Андреевич, чего‑нибудь сейчас покрепче… – сказал сторож, когда мы наконец приступили к чаепитию.
– Не мешало бы, – честно признался я. Не научился думать о таких вещах вперёд. Действительно, можно было ожидать, что дорога окажется холодной и сырой. И позволить себе сейчас пару рюмок коньяку или водки было бы не грех, а польза.
– Можно организовать, – с охотой встрепенулся Савелий Фомич.
«Организовать» означало: он потопает на дом к продавщице и намекнёт, что требуется, мол, кому надо, бутылка. Таковая будет, конечно, выдана. Из своих запасов или после похода в магазин. А назавтра все Крылатое зашушукается: московский следователь по ночам того…
– Нет, – сказал я. – Заранее не догадался, теперь поздно.
– На нет и суда нет, – быстро согласился сторож. Уж больно ему не хотелось выглядеть заинтересованным лицом. – Чаек тоже сугревает.
– Сойдёт.
– А Надежде Максимовне тоже понравился мой чай, – сказал он, потягивая из гранёного стакана.
– Долго она тут была? – спросил я.
– Приехала утром, а на другой день, считай, к обеду уехала. Обидно получается. К нам в глухомань забралась, а не встретились, – вздохнул Савелий Фомич.
– В Москве увидимся, – успокоил я его. И спросил. – Савелий Фомич, это у вас всегда так дует?
– Где? – встревожился он. – Мне‑то сквозняк нипочём…
– Я не об этом. Ветер…
– Завсегда. Хоть махонький, а непременно. Степи.
– Да, я читал о степных ветрах, о пыльных бурях, о ветровой эрозии.
Кстати, я попросил одного моего сослуживца (у него жена работает в ВАКе) узнать о судьбе диссертации Ильина и заодно достать её для ознакомления.
Мне трудно судить о её научной ценности. Но, во всяком случае, я получил представление о проблемах, которые стоят перед совхозом «Маяк».
Ещё – мне удалось узнать, что один отзыв на работу Ильина получен положительный. А другой рецензент чтото задерживает с ответом…
– Да, ветры‑серьёзная проблема, – покачал я головой.
– Не только ветры. И пыльные бури бывали. Ну, стали защиту сажать. Да вы сами видели. Теперь и пашут по‑другому. Раньше плугом, значит, этак загребали и переворачивали. Крепь, она снизу получается, а глина сверху. Теперь – нет. Как бы прочеркивают…
– Безотвальная вспашка, – похвастался я своими познаниями.
– Во‑во. Мало того. Сеют зерно и ещё прикатывают.
Чтобы поплотнее. Целая наука. Емельян Захарович ездил к самому Мальцеву, в Курганскую область. Приехал, поновому стали землю готовить. Понятно, Мальцев, из мужиков сам, аж до академиков вырос. Понимает землицуто… Или вот, к примеру, у нас: нет чтобы добротный мост через Чарысуйку раз и навсегда поставить. Из бетону, там, не знаю. Нет, кажный раз деревянный лепят. А весной его обязательно сносит. А вот нынче и осенью… Вы ехали, отремонтировали у" ке?
– Да. Перед нашим приездом закончили.
– Эхе‑хе. Разве это годится? Надежда Максимовна ехала обратно, Николай Гордеич вёз, у самого их носа снесло. Сами едва не попали в крутизну…
Это сообщение мне не понравилось. Нехорошо, что Ил: эин оказал услугу Наде. А Савелий Фомич продолжал:
– Николай Гордеич трактор вызвал. Хорошо, Пескове рядом. Вытащили машину. Слава богу, доставили Надежду Максимовну в Североозерск целую и невредимую. Говорят, помог ей с билетом на самолёт. И проводил сам…
То, что я узнал от Савелия Фомича, меня расстроило.
Подробности Надиного пребывания в Крылатом меня интересовали, но расспрашивать старика я не решился.
У меня даже мелькнула мысль отправиться к Серафиме Карповне, чтобы узнать получше, как это Ильин провожал мою Надю, но решил подождать до утра. Не стоило поднимать панику на ночь глядя…
Я еле дождался утра и пошёл к Ищенко.
Стучать не пришлось. Пёс, привязанный у крыльца, поднял такой лай, что тут же открылась дверь и появилась старший лейтенант.
– Серафима Карловна, здравствуйте.
– Проходите, Игорь Андреевич.
Она угомонила собаку, затолкав её куда‑то под крыльцо. Я прошёл в сени.
– С приездом, – сказала Ищенко. – Заходите. Хозяева на работе. Что случилось? – спросила она, когда мы присели на стулья в комнате.
– Вы давно вернулись?
– Третьего дня. А что?
– Ко мне приезжала… – я стал подыскивать определение для Нади.
– Слыхала, – кивнула Ищенко,
– Что там произошло?
– А вы разве не знали?
– Мы с ней не встретились, – сказал я.
– Обидно.
– Почему обратно она ехала с Ильиным?
Ищенко пожала плечами:
– Наверное, Ильин как раз ехал в район. Вот и взялся подбросить.
– В общем, мне как человеку, который ведёт сейчас здесь расследование, не хотелось бы давать повод кривотолкам…
– Я думаю, все произошло случайно, без умысла.
– Дай‑то бог. Ну что у вас новенького?
– Кое‑что разузнала.
– С Залесским встречались?
– Привезла протокол допроса.
Я с ним тут же ознакомился.
«…Вопрос. По каким мотивам вы уехали из Вышегодска в Крылатое?
Ответ. Хотел написать роман из жизни целинников.
О том, как и чем живут люди сейчас. Интересная тема…
Вопрос. Вы раньше писали книги?
Ответ. Может показаться, конечно, странным, что подобное желание возникло у непрофессионального писателя.
Но я позволю себе надеяться стать таковым.
Вопрос. У вас есть изданные работы?
Ответ. Я печатался в газетах. Со стихами и очерками.
Но, повторяю, профессиональным писателем ещё не стал.
И вообще, литература, проза то есть, требует жизненного опыта.
Вопрос. Значит, никаких– других побуждений у вас не было?
Ответ. Пожалуй, нет.
Вопрос. Ни семейные дела, ни то обстоятельстве, что вы сошлись с женой спустя четыре года после рождения вашего сына, не влияли на ваше решение?
Ответ. Ни в коей мере.
Вопрос. А у вашей жены не было возражений против такого шага?
Ответ. Конечно, сразу решиться на это ей было трудно.
Она прожила в Вышегодске всю жизнь. Пугало то, что придётся оставить насиженное место, работу. Но потом она согласилась.
Вопрос. С охотой?
Ответ. Как сказать? Наверное, поняла, что мне, а значит, нам всем так будет лучше. В Вышегодске я ничего не смог бы сделать. Вернее, мои планы реализовать там было бы трудно. Потом она сама поддерживала эту идею.
Вопрос. Может быть, ей по каким‑то причинам было там плохо?
Ответ. Я затрудняюсь ответить на этот вопрос. Конечно, Аня пережила в Вышегодске много горя. И перемена места пошла бы на пользу.
Вопрос. Вы дружили в институте с Ильиным?
Ответ. Одно время – довольно близко. И разошлись изза Ани. Он был в неё влюблён до того, как мы стали с ней встречаться.
Вопрос. Вы знали об этом?
Ответ. Нет.
Вопрос. Ильин разве не делился с вами?
Ответ. Он скрытный человек. И познакомил нас сам.
У Ани после смерти отца жила одна девушка с её курса.
Мне казалось, Ильин ходит туда из‑за неё… А сердцу, как говорят, не прикажешь. У нас, можно сказать, все началось с первого взгляда. И вот тогда я понял, что Ильин ухаживал за Аней.
Вопрос. И разорвали с ним дружбу?
Ответ. Я хотел сохранить прежние отношения. Но Ильин не такой человек.
Вопрос. Между вами возникали ссоры?
Ответ. Нет. Он просто перестал меня замечать. Впрочем, вскоре я уехал из Вышегодска.
Вопрос. Пытался ли он вернуть любовь вашей жены?
Ответ. Не знаю. Но любви с её стороны, по‑моему, никогда не было.
Вопрос. А когда он приехал в Вышегодск на защиту диссертации, осенью прошлого года, как он вёл себя по отношению к Ане?
Ответ. Простите, в то время я там не был и не могу гадать.
Вопрос. Она вам не говорила? Может быть, друзья?
Ответ. Я вообще не имел права ни о чем спрашивать.
Потому что до сих пор чувствую себя перед ней виноватым.
Но жизнь – сложная штука. Годы, проведённые без неё, многому меня научили. Правда, у сына несколько раз вырывалось: «А дядя Коля то‑то говорил. Дядя Коля мне тото сделал…» Из этого я могу заключить, что Ильин общался с моим сыном, естественно, и с Аней. Но дядя, как вы сами понимаете, только дядя. Он никогда не заменит родного отца…»
Я сказал вслух:
– Да, дядя есть дядя. – И подумал о Кешке.
– Смотря какой. Есть неродные отцы – получше родных относятся к детям,
– возразила Серафима Карповна, явно имея в виду своего мужа.
Я снова углубился в чтение.
«…Вопрос. Как сложились у вас отношения с Ильиным в Крылатом?
Ответ. Никаких отношений не было. Здоровались. Вот и все.
Вопрос. Вас удивил его приезд в Крылатое?
Ответ. Немного.
Вопрос. А вашу жену?
Ответ. Мы это не обсуждали. Я знал, что вспоминать и говорить с ней об Ильине нетактично. Она многие вещи воспринимала очень болезненно.
Вопрос. Что, например?
Ответ. Чью‑то беду, напоминание о родителях. Как‑то призналась мне, что, когда умер отец, а матери она лишилась ещё девочкой, ей не хотелось жить. Так и сказала, что, если бы не Анфиса Семёновна, эта одинокая старушка, очень близкая их семье, крёстная Ани, она не знает, что бы с собой сделала. И, чувствуя её такую повышенную восприимчивость, я старался беречь её. Если случалось, что надо было что‑то отметить, я даже избегал выпивать при ней – она всегда огорчалась, когда я пил. И все‑таки не уберёг.
Вопрос. В предсмертном письме она пишет, что провинилась перед вами в Крылатом. Вы знаете, что она имела в виду?
Ответ. Я никогда не контролировал её поступки и поведение. Может быть, она с кем‑нибудь и встречалась. Я не знаю с кем…»
– А где же он обретался последние полгода, пока снова не вернулся к семье? – спросил я.
– Перед самым возвращением в Вышегодск Залесский жил в Москве месяца четыре.
– В Москве? Любопытно. Не связано ли это с женщиной? – По поводу женщин я поинтересовался так, наобум.
– Говорят, было что‑то в этом роде.
– И все же вернулся к Ане…
– Тянуло, наверное, к ней.
– О сыне он действительно не знал?
– Не знал. Родители виноваты. Очень уж они не хотели иметь в снохах девушку из простой семьи.
– Аристократы? – усмехнулся я.
– Отец Валерия – крупный адвокат. Ныне персональный пенсионер местного значения. Оказывается, кто‑то из института написал им письмо, что Аня родила и ей трудно одной учиться и растить ребёнка. Они скрыли это письмо от Валерия. Думали, шантажируют. Так, во всяком случае, объясняют. Но мне кажется, дело было не в этом.
– И как же они все‑таки примирились с этим браком?
– Когда к ним привезли внука – спохватились. Души теперь в маленьком не чают. Это всегда бывает: сначала отбрыкиваются, а когда почувствуют своё, родное‑все забывается. Сейчас у них одна забота: вторично женить Валерия. Конечно, мальчику нужна мать. Только не знаю, быстро ли Залесский оправится от горя.
– Переживает?
– Все говорят, просто подменили человека.
– Да, случай трагический… А мальчик?
– Ему пока не говорят. Я считаю‑зря. Только настраивают ребёнка на ожидание. Тут лучше сразу… Погорюет, конечно, но в этом возрасте легче воспринимаются разные перемены. А старики, судя по всему, заботливые…
– К сожалению, Серафима Карловна, детская психология для меня штука абстрактная, – признался я.
– Без детей нельзя, – коротко сказала Ищенко. Но тему эту развивать не стала.
– Да, надо бы и мне встретиться с Валерием Залесским, – сказал я. – Но как это лучше сделать? И где?
Серафима Карловна ответила просто:
– Здесь. Он собирался в Крылатое в самое ближайшее время.
– Зачем? – удивился я.
– Говорит, хотел бы поставить памятник Ане…
Я подумал, что смогу сам допросить его. А сейчас мне надо было вызвать на допрос Ильина.
Вид у него был несколько усталый. Если прежде он держался напористо, то теперь передо мной сидел человек с задумчивым взглядом. Его сильные, широкие в кисти руки свободно лежали на коленях. Кожанка застёгнута на все пуговицы…
– Николай Гордеевич, а ведь в прошлый раз вы мне сказали далеко не все о ваших взаимоотношениях с Залесскими и, в частности, с Аней.
– Я сказал все, что может вас интересовать.
– Хорошо. Давайте выясним и вспомним кое‑какие подробности вашей жизни в Вышегодске. – Он поднял на меня глаза. Пожал плечами. Может быть, играл в равнодушие? – Между прочим, забор, который вы помогли поставить Сергею Петровичу, я имею в виду отца Ани, стоит до сих пор. Добротно сделано. Вы не припомните, когда это было?
– Я помню, когда это было, – ответил он, нахмурившись.
– На каком курсе вы учились?
– На третьем.
– А Аня?
– На втором.
– Вы что, дружили с Сергеем Петровичем, бывали у них дома? – Он промолчал. – Зачем вы к ним ходили, знают все…
– Ну и что? – Я видел, что он снова превращается в того Ильина, которого я помнил по первому допросу. Противодействие, раздражение…
– Я не понимаю одного, из каких соображений вы скрываете, что добивались любви Ани. До того, как она сошлась с Залесским, и потом, когда приехали в Вышегодск на защиту диссертации. Вы можете обьаснить?
– А я не понимаю, зачем вам надо копаться в моих личных чувствах! – почти выкрикнул он, И спохватился.
Потом добавил уже спокойнее: – Я не знаю, чего вы от меня хотите?
– Истины.
– Какой истины?
– Ваших истинных с ней отношений и намерений.
– Вы же знаете правду! Больше ничего нет. Уж если про забор узнали… – он махнул рукой.
– Значит, все‑таки у вас были интимные отношения с Залесской?
– Нет.
– Случалось вам не ночевать в общежитии института, когда вы учились в аспирантуре?
– Не помню.
– Зато вахтёры помнят. Вы иногда не ночевали.
– Возможно.
– Вы часто бывали дома у Залесской перед защитой?
– Бывал.
– Оставались ночевать?
– Нет.
– Никогда?
– Никогда.
– Вы умываетесь по утрам два раза?
– Я не идиот. Умываюсь, как все, один раз.
– А как объяснить тот факт, что Анфиса Семёновна пришла в прошлом году 7 ноября к Ане и застала вас на кухне за утренним туалетом?
Ильин задумался. Передёрнул плечами:
– Что‑то не припомню.
– Хорошо, допустим… Зачем вы приехали в Крылатое чуть ли не следом за супругами Залесскими?
Он на мгновение растерялся. И пробормотал:
– Может быть, действительно этого не стоило делать…
– Вы признаете, что ваше появление здесь создало определённую ситуацию между вами и Залесскими?
– Мне было хуже! – вырвалось у Ильина непроизвольно.
– В каком смысле хуже?
– По‑моему, ваш вопрос бестактен.
– Я обязан вас спрашивать, потому что Ани Залесской нет в живых. Итак, продолжил я, – ваш приезд был связан с тем, что сюда приехала Залесская?
– Он был связан с наукой, которой меня учили столько лет. И они могли к моему приезду относиться спокойно.
– А относились как?
– Не знаю. Не интересовался.
– Вы избегали встреч с Залесскими?
– Не прятался. Но встреч, во всяком случае, не искал.
– В Крылатом. А в Североозерске?
– Равным образом.
– И с Аней не были вместе в районе?
Он промолчал.
– Я спрашиваю, в Североозерске вы с Аней не встречались?
Ильин сухо проговорил:
– Я ничего у них не украл. И поэтому не бежал при встречах.
– Значит, встречались? Не вспомните, где?
– Как‑то в кафе.
– Кафе, выходит, помните?
– Случайно оказались вместе…
Как я и предполагал, он объяснил это случайностью.
– И о чем вы беседовали с Залесской?
– Выясняли, почему она работает воспитательницей, а не агрономом.
– Ну, и что она говорила?
– Так, говорит, надо.
– А вы уговаривали её работать по специальности?
– Мне до сих пор непонятно, как Аня, – он поправился, – как Залесская могла наплевать на диплом. Потом, не забывайте, я главный агроном и должен заботиться о кадрах в совхозе. Человек с высшим сельскохозяйственным образованием совсем не лишний здесь.
– Значит, разговор был сугубо деловой?
– Я вам ещё раз говорю, во‑первых, он был случайный. Надо же кому‑то излить свою душу…
– Вы имеете в виду себя или Залесскую?
– Мы не были врагами…
– Николай Гордеевич, – сказал я, – теперь давайте подумаем. Проанализируем то, что мы выяснили. Постараюсь быть точнее. Итак, вы были влюблены в Аню ещё со второго курса. Затем случается так, что её чувства отданы другому. Я не анаю, что у вас происходило в душе, забыли вы её или нет, но, во всяком случае, приехав в Вышегодск защищать диссертацию, вы снова, возможно по‑прежнему, любите её. И довольно часто встречаетесь. У многих возникает мысль, что вы поженитесь. Вы делали предложение Ане?
– Это не имеет никакого отношения к делу, – резко оборвал он.
– Вы не желаете отвечать на этот вопрос?
– Не желаю.
– Итак, Аня сходится с мужем, уезжает в Крылатое.
Вы приезжаете следом. Если вам дорого спокойствие любимого человека, почему вы все‑таки приехали сюда?
– Я приехал сюда работать.
– Но ведь имеется много других мест, где вы отлично применили бы свои знания, воплотили бы свои идеи.
– Между прочим, если хотите, меня сюда направили.
Вы удовлетворены?
– Николай Гордеевич, я вижу, у вас и сегодня нет настроения говорить со мной в спокойном тоне…
– У меня вообще нет настроения встречаться с вами.
Я не знаю, почему это желание возникает у вас…
Я хотел ответить колкостью, но сдержался. Ничего бы это не изменило. Ильин упорно избегал любого контакта.
Каждое утро в мой кабинет являлся Савелий Фомич, ожидая указаний, кому отнести очередную повестку. Выглядел он при этом очень серьёзно и торжественно. Словно не существовало наших сидений за чаем в моей гостиничной комнате, простых и непринуждённых бесед по вечерам.
Весь его вид говорил: дружба дружбой, а дело делом.
Как‑то старик посоветовал вызвать на допрос по делу некоего Шавырина, жителя Крылатого.
– Он хорошо знал Залесских? – поинтересовался я.
– Вроде нет…
– Тогда почему именно его?
– Вы же вон сколько народу опросили. И с ним потолкуйте. От него ведь не убудет.
– Я, Савелий Фомич, вызываю только тех, чьи показания могут помочь следствию. Так просто беспокоить людей мы не имеем права. Да и не хватит ни времени, ни сил поговорить со всеми.
– Оно конечно, со всеми не хватит времени…
– Лучше вы мне подскажите, с кем из районного начальства, которое бывает у вас, чаще всего общается Ильин?
– Про то не ведаем. Мы люди маленькие. Вам сподручнее у Емельяна Захаровича узнать.
Как раз у директора совхоза насчёт Ильина я не хотел ничего узнавать. Мне казалось, что Мурзин относился к главному агроному необъективно. Благоволит к нему. И не скрывает этого,
– Впрочем, когда жалует к нам Павел Евдокимович Зайцев, зампредрайисполкома, Ильин завсегда с ним обчается, – сказал сторож. – Намедни опять приезжал. Главный агроном его зачем‑то по совхозу возил.
– На своём мотоцикле? – удивился я.
– Зачем, – усмехнулся старик, – на мотоцикле он в хорошую погоду разъезжает. А теперь «газик» у главного механика берет.
– Странные у вас порядки: у главного агронома – мотоцикл, а у главного механика – машина.
– «Газик» – то старый. День ездит, а неделю чинит. Вот Ильин и взял себе мотоцикл, новенький «Урал», а машину отдал главному механику. Губа не дура, а? Но ежели ему понадобится машина – он то на мурзинской, то на «газике»
главного механика. Выходит, все к рукам прибрал…
– Хорошо, Савелии Фомич, – прервал я его. – Попрошу вас, если здесь опять появится зампредрайисполкома Зайцев, дайте мне знать. Я бы хотел с ним побеседовать.
– Как прикажете…
На несколько дней я отлучился в Барнаул. Побеседовать с медэкспертом, который обследовал труп Залесской.
Он подтвердил ещё раз то, что изложил в своём первоначальном заключении.
Когда я вернулся в совхоз, Савелий Фомич сказал мне:
– Тут без вас Зайцев наезжал. Я сделал так, как вы приказали. Он обещал с вами встретиться.
Помимо Зайцева у меня была запланирована беседа ещё с секретарём райкома Червонным. Но застать его на месте, когда я бывал в Североозерске, все не удавалось.
И вот как‑то я позвонил в райком и попал на самого секретаря. Он предложил встретиться в тот же день.
Как назло, Мурзина в совхозе не было. Попросить машину больше не у кого. Не у Ильина же. И я решил добираться до Североозерска общественным транспортом.
Автобусная остановка (деревянный навес) пустовала.
Я потоптался на холодном ветру и зашёл в чайную. Так, оказывается, поступили все пассажиры. Их набралось порядочно. Сидели за столами в одежде. Кое‑кто из мужчин курил, пряча цигарку в кулак.
Торговля шла вяло. Да и ассортимент был невелик. Зашли трое парней. У одного топорщился карман брюк. Они направились было к стойке за стаканами, но потом, пошептавшись и бросив на. меня испуганные взгляды, ретировались.
Время тянулось медленно. Автобус все не шёл и не шёл, хотя по расписанию давно должен был прибыть из района.
Люди терпеливо ждали. В деревнях привычны к ожиданию.
Потом, кто‑то сказал, что с машиной, наверное, что‑нибудь случилось, потому что они часто выходят из строя.
Я с беспокойством поглядывал на часы. Если тут ещ„немного задержаться, не успеть мне в райком в назначенный срок.
Вышел на улицу. На дороге, уходящей далеко в степь, автобуса видно не было. Пришлось голосовать.
Остановился самосвал. По номеру – не совхозный. Молодой водитель открыл дверцу, улыбнулся:
– В район?
– Так точно.
– Садись скорей…
В кабине было тепло. Тихо играл транзисторный приёмник, вмонтированный в панель.
– Что возите? – поинтересовался я машинально.
– Цемент для геологов. Нефть и газ ищут. Через Крылатое прямиком.
– Из района? – удивился я.
– Ближе цемзавода нету.
– Значит, заночевали сегодня у геологов?
– Зачем. Я со вчерашнего вечера уже две ездки сделал. У них аврал…
– Сколько ты уже сидишь за рулём? – полюбопытствовал я.
– Бог его знает. Сутки будет. Аврал. Ребята задыхаются без цемента…
– А где же сменщик?
– У него три положенных по случаю свадьбы дня. Раз в жизни случается…
Можно было только поражаться беззаботности, с которой он говорил об этих сутках.
– Не устал?
– Малость имеется. Закуришь – вроде ничего.
– Вроде… Поберечься бы не мешало.
– Молодой. Сдюжу.
– А если авария?
Он покачал головой:
– Подзагореть можно и на свежую голову. Что, боязно ехать со мной? –
– Нет…
Я пожалел, что заговорил на эту тему. Ещё посчитает за труса. Да и кому охота думать о неприятном, когда впереди длинные километры по заснеженной степи…
Не знаю, чем руководствовался он. Жаждой романтики, подвига? Или он не отдавал себе отчёта в том, что организм – штука материальная, имеющая пределы прочности? Ведь для таких случаев существует техника безопасности, нормы, которые тысячи и тысячи раз проверены в специальных медицинских учреждениях, проверены на людях.
Увы, на жизнях тоже… В мирное время риск не всегда оправдан.
Дальше мы ехали молча. Я думал о предстоящей беседе в райкоме.
Прежде чем заговорить со мной о крылатовском деле, секретарь райкома сухо сказал:
– Я понимаю, товарищ Чикуров, вы имеете право вызывать на допрос кого угодно, невзирая на ранг и звание.
Но все‑таки Павел Евдокимович этого не заслужил.
– Простите, я не понимаю, о чем речь, – удивился я.
Червонный вынул из стола и протянул… мою повестку, в которой была вписана корявым почерком и с ошибками фамилия Зайцева. А секретарь райкома продолжал:
– Человек он немолодой. Между прочим, обязательный и аккуратный. Могли бы позвонить ему. Вручить такую неграмотную повестку…
Да, выкинул Савелий Фомич штуку. Вот до чего доводит излишнее рвение.
– Прошу прощения. Тут, товарищ Червонный, ошибка вышла. Поверьте, не по моей вине. Впрочем, я тоже виноват. Не разъяснил толком товарищам…
Я сунул повестку в карман, намереваясь устроить моему не в меру ретивому помощнику нагоняй.
– Надо как‑то исправить неловкость, – сказал Червонный уже мягче.
– Я извинюсь перед Павлом Евдокимовичем.
– Что ж, считаем этот вопрос исчерпанным, – охотно согласился секретарь.
Нашей беседе не мешали. Червонный попросил секретаршу ни с кем его не соединять.
Я поинтересовался, каким образом Николай Ильин попал в совхоз «Маяк»?
– Я уже говорил об этом следователю, который до вас вёл расследование. Но если надо, могу повторить. Вышегодский сельскохозяйственный институт является как бы нашим шефом, – секретарь райкома улыбнулся. – По старой дружбе.
– В каком смысле – дружбе?
– Неисповедимы пути господни. С кадрами у нас негусто. Тут уж пускаешь в ход все, что можно… Не подумайте плохо. Просто мы с ректором института учились в Тимирязевке. Вот он и старается по мере сил снабжать нас специалистами.
– Охотно едут сюда?
– Кое‑кто работает. Хотелось бы побольше молодых, энергичных парней.
– Почему только парней?
– И девчат, пожалуйста. Ради бога. У нас ведь равноправие. Кроме шуток, по моему мнению, у Кулунды большое будущее. Молодому специалисту есть где развернуться. Размах.
– Значит, Ильин приехал в Крылатое как бы по направлению?
– Да, считайте так. Мне кажется, он на своём месте.
Правда, за один год о его работе судить трудно. Но показатели совхоза «Маяк» выше средних по району. Это уже о чем‑то говорит. И Мурзин в этом году что‑то молчит об уходе на пенсию.
– У меня сложилось такое впечатление, что они ладят, – острожно сказал я и вопросительно посмотрел на Червонного.
Он засмеялся:
– Ильин, говорят, испортил нынче осенью футбольный парад маяковцам. Чуть ли не всю команду уговорил пойти в школу механизаторов. Так что крылатовцы остались в этом году без приза. Не знаю, как это пережил Емельян Захарович. Уж сколько лет в числе лидеров, а тут… Но прежде всего, как говорится, дело. – Секретарь райкома задумался. – В общем, неплохо начал Ильин. Главное, смотрит вперёд. Люди – основной резерв в хозяйстве. А футбольные награды – наживное.
Прощаясь с Червонным, я сказал:
– Отнял, наверное, у вас время. Что поделаешь, такая работа.
– У нас перед законом все равны. Так? Почему же вы считаете, что моё время должно оберегаться больше, чем время других? А то вот местные товарищи из народного суда постеснялись, видите ли, вызвать меня на разбирательство дела в качестве свидетеля. О хулиганстве возле кинотеатра. Хотя все происходило на моих глазах. Так что прошу с моим постом не считаться… Если надо – всегда найду для вас время.
…В Крылатое я возвратился затемно. Пёс, всегда, и в снег, и в дождь, спящий калачиком у входа в контору совхоза, поднялся, повилял хвостом, как своему, и с тоской поглядел на дверь. В здание его не пускали. Савелий Фомич боялся, что собака напустит блох.
Первая злость на сторожа у меня перекипела. Но всетаки выговор ему следовало сделать основательный.
Старик открыл изнутри и снова запер за мной.
– Савелий Фомич, – сказал я сурово, – есть разговор.
Он с достоинством и выдержкой графского камердинера последовал в мою комнату.
– Садитесь, – предложил я.
Не умею я ругать людей. И если приходится это делать, мне почему‑то более неловко, чем тем, кого я распекаю.
– Вот что, так дело не пойдёт, – сказал я. – Вы меня здорово подвели…
Старик сделал недоуменное лицо.
– Как же я могу вас, Игорь Андреич? Все, как полагается… И авторитет ваш поднимаю, и все справно исполняю… – Он искренне обиделся.
– Зачем вы вручили повестку Зайцеву? Начнём с того, что вы не имеете права без моего разрешения трогать бланки повесток…
– Я ж для дела! И ежели по правде, так вы сами просили вызвать Павла Евдокимовича. Или запамятовали?
– Я просил сообщить мне, когда он будет здесь. А как с ним встретиться, решал бы сам. И давайте так: впредь никакой инициативы не проявляйте.
Савелии Фомич что‑то пробормотал. Он все ещё не взял в толк, что подложил мне свинью.
Потом вдруг сказал:
– Ладно, Игорь Андреич, не обессудьте, если что не так. Я же хотел, как лучше. Для дела…
В конце нашего разговора сторож дал слово, что больше самоуправством заниматься не будет. Мне показалось, не – хотелось ему, чтобы я поручил носить повестки кому‑нибудь другому.
И когда мы расставались, он сказал:
– Какой‑то корреспондент приехал. Из Москвы. Вас спрашивал.
– А где он?
– Спать уж завалился. – Савелии Фомич показал на стенку. – Рядом в комнате. Просил разбудить, если рано приедете. Ничего, поговорите завтра. А вы отдыхайте…
Это уже была забота обо мне. Или замаливание грехов?
Ушёл от меня старик подавленный.
Я был не прочь поболтать с новым соседом. Но встречу с земляком отложил на завтра. Здорово устал после поездки в Североозерск, Моя радость от предстоящей беседы с московским корреспондентом была преждевременной.
Как это называется рубрика – «Письмо позвало в дорогу»?.. Он приехал по какому‑то сигналу с завидной оперативностью, которая так приятна, когда это касается других, и совсем не радует, если задевает вас лично.
Фамилия корреспондента – Златовратский. Она довольно часто мелькает на страницах центральных газет.
Он пишет на моральные темы. Злободневно и остро. И опять же хорошо – когда о совсем незнакомых тебе людях.
Он встал позже моего и появился в кабинете главного зоотехника.
– Товарищ Чикуров, – сказал Златовратский, предъявив своё удостоверение, – я, собственно, по вашу душу.
Сказано это было шутливо, но тон мне сразу не понравился. Несколько покровительственный.
– Пожалуйста, я готов вас выслушать.
Корреспондент обозрел моё крылатовское пристанище.
– Довольно символический призыв, – указал он на плакат, который я сумел сберечь, несмотря на посягательства секретарши Мурзина.
Бурёнка, приказывающая содержать своё рабочее м" сто в чистоте, стала привычным и неотделимым атрибутом моей жизни в совхозе.
– Игорь Андреевич, мне бы хотелось поговорить с вами как можно откровеннее… – Он потоптался возле сгула, на котором обычно сидят допрашиваемые, и мне показалось, что ему больше импонирует беседа в креслах, за журнальным столиком.
– Весь внимание, – ответил я, приглашая сесть всетаки на стул.
Златовратский расположился прочно, с подчёркнуто независимым видом.
– Трудное у вас сейчас дело? – спросил он, прокладывая первые мостки для разговора.
– Не могу сказать ничего определённого, оно ещё не закончено.
– И как скоро будет закончено? Вы понимаете, для меня это не праздный вопрос…
– Не понимаю. А насчёт сроков окончания предварительного следствия тоже пока сообщить не могу.
Он ко мне присматривался. И я пытался понять, что ему от меня надо. Интересно, по каким моментам моего поведения пролегает маршрут его задания?..
– По поводу праздности, – начал он. – В нашу редакцию поступило письмо. От лица, в известной степени заинтересованного в том, как вы ведёте расследование.
– От кого же, если не секрет? – перебил я его.
– Это не важно. И если хотите, пока – секрет.
– Я считаю, честный человек даёт и принимает бой открыто.
– Это честный, уважаемый человек, – поспешно сказал журналист. – И между прочим, прекрасно разбирающийся во всех тонкостях вашей работы и знающий досконально букву закона…
Я уже догадывался, кто написал письмо. Но в чем меня обвиняли?
– Хорошо. Редакция разделяет опасения имярек по поводу методов моей работы?
– Видите ли, нам частенько приходится быть в роли третейских судей. Конечно, с нравственной точки зрения.
Бывают и такие письма, в которых имеются огульные обвинения. И просто‑напросто ложь. Вот поэтому я и здесь, чтобы вникнуть в суть вопроса…
– Вы могли меня не застать, – усмехнулся я.
– Нет, не мог. Меня отлично информировало ваше руководство, и я знал, что вы здесь, в Крылатом.
Интересно, кто же его информировал? Эдуард Алексеевич, Иван Васильевич? И как они вообще отнеслись к такому «вниманию» со стороны прессы?
– Чем могу быть полезен?
– Чтобы вынести мнение и ответить автору, мне нужно знать само дело…
– То есть?
– Очень просто. Ознакомьте меня с материалами дела Залесской.
– До окончания следствия я этого не могу сделать, – сказал я твёрдо.
– Почему? – удивился он.
– Потому что это будет противозаконно.
– Я тоже уважаю закон. Но ведь он создан, чтобы уберегать прежде всего человека от несправедливости, чтобы помогать оступившемуся, лечить его социальные болезни.
Таким образом, все, что хорошо человеку, хорошо и закону…
– Ле луа се ле луа, как говорят в Париже, – попытался я отделаться от его просьбы шуткой.
– Понимаю, понимаю: закон есть закон. Но опять же, человек – превыше всего. Действенность законоположений проверяется их гуманизмом, их моральной отдачей.
– Совершенно с вами согласен, – улыбнулся я.
Златовратский тоже расплылся в ослепительной улыбке:
– Очень рад, что мы близки к взаимопониманию. Видите ли, Игорь Андреевич, пресса – это прежде всего общественное мнение. В какой‑то степени у нас с вами одна задача: выявлять виновных и защищать невиновных. Я немного упрощаю, но суть остаётся. Вы меня поняли, надеюсь?
– Понял. А теперь поймите меня. Как мне кажется, вы хотите вынести на суд общественности ещё не законченное дело?
– Ну, если это будет крайне необходимо. Да и то, в самых общих чертах. Я же понимаю, что работа ваша тонкая.
Многое вы не имеете права разглашать.
– Как же общественность вынесет своё мнение, если она не знает конечного результата расследования?
– Я же вам говорю: общие черты, направление, в конце концов, моральная подоплёка случившегося. Потом, не обязательно материал всплывает на страницах печати. Мы посмотрим, может быть, автор письма не прав.
– Значит, вы хотите уже дать определённую оценку работе следователя?
– В какой‑то мере.
– И как же мне после этого заниматься расследованием дальше?
– Ради бога, никто в ваши секреты не лезет.
– Я говорю не только о себе. Вообще. Как сохранить следователю объективность, если его берутся направлять, когда он ещё сам не дошёл до истины, и направлять люди некомпетентные?
– Позвольте, – запротестовал Златовратский. – Конечно, я не следователь. Но, если вы следите за центральными газетами, могли читать мои корреспонденции о судебных делах.
– Я читал.
– Ну и что скажете?
– После суда – пожалуйста. Когда вынесен вердикт:
виновен или не виновен подсудимый. Тогда опубликование материалов, их нравственная, социальная и общественная оценка в печати правомерна. До этого, на мой взгляд, – противозаконна. Вы законы знаете?
– Разумеется.
– Значит, вы должны были усвоить: виновность определяет только суд. На основании предварительного и судебного следствия. Разобраться во всех сложностях дела очень трудно.
Златовратский не хотел сдаваться:
– Но ведь никто не застрахован от ошибок,
– Верно.
– Если общественное мнение поможет избежать ошибки, что тогда?
– А если ещё больше запутает?
Корреспондент пожал плечами:
– Истина рождается при столкновении мнений. Вам не кажется, что мы немного абстрагировались от предмета разговора?
– Нисколько.
– Как же нам разобраться, прав автор письма, из‑за которого я здесь, или нет? Я ведь тоже на работе. Войдите в моё положение. – Он с мольбой посмотрел на меня. – Ведь это и в ваших интересах.
– Без знакомства с материалами дела разве можно разобраться во всем?
– К сожалению, нельзя. Если вы уверены в своей правоте, то должны пойти мне навстречу, – настаивал корреспондент.
– Не могу. Поймите: это было бы против закона… Не говоря уже о тайне следствия. Нам вверяют судьбы людей…
– Так ведь и мы, журналисты, – перебил он, – тоже имеем дело не с деревяшками.
– Простите, ничем не могу в данном случае помочь…
Разговор наш закончился сухо и официально. Но Златовратский дал мне понять, что все равно своего добьётся.
Видимо, он «добивался», потому что в тот же день я получил телеграмму за подписью замначальника следственного управления Эдуарда Алексеевича с категорическим вызовом в Москву «для объяснения».
Я прилетел домой ночью. И все равно Наде позвонил.
Потому что чувствовал: её появление в Крылатом и визит Златовратского чем‑то связаны.
На всем протяжении пути я обдумывал, как начну этот телефонный разговор. Сдержанный, чуточку холодный, может быть, даже суровый.
Но когда после долгих гудков услышал её голос, у меня непроизвольно вырвалось:
– Надюша, милая, как ты?
И она – несколько взволнованней, чем обычно:
– Я сразу поняла, что это ты. Откуда, Игорь?
– Из Домодедова. Что ж ты, голубок, махнула на Алтай, не согласовав?
– Дурочка, – честно призналась она. И карающий меч вывалился из моих рук. – Хотела сюрпризом… Представляешь, обратно ехала поездом. Все равно отпуск без содержания пропадал.
– Ну и как?
– Еле выдержала. На третьи сутки чуть не пересела на самолёт…
– Ну спи. До завтра.
– До завтра.
После этого я готов был давать объяснения кому угодно и по какому угодно поводу.
И все же, направляясь на следующий день на работу – а я вышел из метро на станции «Тургеневская», чтобы, подольше пройтись и собраться с мыслями,
– я ощущал, как по мере приближения к прокуратуре у меня все сильнее скребли на душе кошки.
Шёл мокрый, тяжёлый снег. Тротуар был покрыт чавкающим месивом, которое не успевали убирать дворники.
Я никого не замечал вокруг. Вдруг меня окликнули по имени‑отчеству. И передо мной возник зампрокурора Иван Васильевич. Уж если и тяготила меня предстоящая встреча с начальством, так это прежде всего с ним. С Эдуардом Алексеевичем, думалось, будет проще. Друзья. Однокашники…
То, что я повстречал Ивана Васильевича, меня не удивило. Он жил где‑то поблизости, у Главпочтамта.
Несколько озадачил его вид: авоська, в ней – пара бутылок кефира, кулёчки, батон белого хлеба.
Он улыбнулся. Весело поздоровался. Для зампрокурора, всегда сдержанного, необычно.
Неужели я потерял уверенность в себе под напором корреспондента из газеты и обыкновенную деловую телеграмму принял за угрожающую?
Что означает приветливая улыбка Ивана Васильевича?
Грозного «Ива‑Ва»?
– Ну, как трудимся?
– Трудимся, – сказал я, косясь на авоську. – Вчера прилетел из Барнаула… Ответ держать…
Что я ему объясняю? Ему лучше знать, зачем меня вызвали.
– Закончил дело? – Он подхватил меня под руку. Задержал перед автомобилем, сворачивающим в проулок.
– Вот, хочу доложить…
– Доложить… Зайдём ко мне, если есть время.
– Конечно. – Я был сбит с толку и покорно двинулся за ним, свернувшим вслед за машиной.
А квартира у него действительно в двух шагах. Мы поднялись на третий этаж одного из старинных домов, что приютились в небольших двориках, выходящих на улицу Кирова. Он порылся в карманах. Незло выругался:
– Вот непутёвая башка… – И позвонил.
Открыла нам аккуратная старушка в стёганом халате, однако претендующем на шик: атласные отвороты, обшлага…
– Мамуля, прости, пожалуйста. Опять забыл ключ.
Вот, познакомься, Игорь Андреевич. Мы с ним проработали пять лет, нет, шесть лет…
Старушка протянула мне сухую тёплую ручку:
– Екатерина Павловна. Милости прошу, входите.
Приняв от Ивана Васильевича авоську, она пошла на кухню, стуча модными домашними туфлями без задников, на небольших каблучках.
Мы разделись в коридоре и прошли в просторную комнату, увешанную картинами. Недалеко от окна стоял мольберт. На нем – незаконченный холст. Иван Васильевич подозвал меня к нему, приподнял тряпицу, закрывавшую работу, и приложил палец к губам:
– Над ней она сейчас работает. Только – тс‑с‑с.
– Кто? – спросил я.
– Мама.
Из коридора раздался голос Екатерины Павловны:
– Ванюша, а простокваши не было?
– Нет, мамуля, только кефир. – Он испуганно прикрыл картину и шёпотом предложил пройти в другую комнату.
Она тоже оказалась просторной. Письменный стол.
Сплошные стеллажи с книгами. И мягкий кожаный диван.
– Ну рассказывай, – предложил Иван Васильевич, когда мы присели на диване.
Я подробно изложил все факты и сведения, что добыл за время пребывания в Североозерском районе и Вышегодске.
Иван Васильевич слушал меня внимательно. Изредка поправлял на голове и без того тщательно уложенные волосы, разлиновавшие лоснящуюся плешь.
Впервые я видел его в домашней обстановке. Насколько внушительно он выглядел в служебном кабинете, настолько простым и обыденным представлялся тут, на старинном, просиженном диване. Он так же больше молчал, говорил негромко, но я не мог отделаться от того образа своего начальника, с которым привык общаться в прокуратуре. Пока дойдёшь до него по большому кабинету, сядешь возле стола, уставленного телефонами, возникает сознание, сколь большой властью облечён этот человек и как ничтожен ты caм со, своими делами и полномочиями.
И ещё меня всегда подавляла манера Ивана Васильевича говорить по телефону.
Находясь в круговерти дел, частенько знаешь, с какой просьбой, по какому делу ему звонят. Ведь иногда одно слово, полфразы могут пролить свет на суть разговора.
Иван Васильевич никогда не произносил «нет». Но по дальнейшему ходу событий я мог изредка узнавать, что он никогда не делал того, что хоть ничтожно противоречило закону или не касалось служебных дел…
Выслушав меня, Иван Васильевич сказал своим ровным, тихим голосом:
– Скушное дело, не правда ли?
Он попал почти в точку. Но я не хотел сдаваться:
– Пока сказать трудно. Я не собрал ещё достаточно фактов.
Зампрокурора медленно встал с дивана, подошёл к стеллажу. Достал пожелтевшую от времени книжицу, перелистал её:
– Вот послушай. «Ты – следователь. Государство доверило тебе ответственный участок судебно‑прокурорской работы. Ты призван для борьбы с преступностью. Ты первый сталкиваешься с преступлением. Ты первый должен атаковать преступника. От тебя, от твоего умения, энергии, быстроты, настойчиьости, инициативы зависит многое… Ты‑следователь. Завтра в твоё производство может поступить дело, которое доставит тебе много хлопот.
Ты будешь проверять одну версию за другой, и ты наконец можешь устать. Дело тебе надоест. Тебе покажется, что раскрыть его нельзя, что ты уже исчерпал все свои силы, все догадки, все возможности. Тебе захочется в бессилии опустить руки и сдать это дело в архив. Преодолей усталость, не опускай рук, не складывай оружия. Ты не имеешь на это права, потому что ты – следователь, ты поставлен на передний край, откуда не отступают…»
Он захлопнул брошюрку. Поставил на место. И снова сел рядом со мной.
– Неплохо сказано. Несколько по‑военному. Это за счёт того времени, когда написаны эти строки. Тогда была война. Лев Шейнин…
Иван Васильевич замолчал. Признаться, на меня цитата произвела сильное впечатление. Особенно в контрасте е негромким голосом зампрокурора.
Мне показалось, что Иван Васильевич хочет настроить меня по‑боевому. С одной стороны, понятно – новый ход крылатовскому делу дал он. А может, он действительно видит в нем какие‑то другие пласты и повороты, чем первый следователь?
В любом случае его настойчивость и настрой подействовали на меня.
– Что ты намерен предпринять дальше? – спросил Иван Васильевич.
– Хочу встретиться с Залесским. Он должен приехать в Крылатое. – Я посмотрел на Ивана Васильевича, но он никак не отреагировал. – И ещё, я не очень удовлетворён экспертизой, проведённой медиками.
– Говорил с судмедэкспертом?
– Говорил.
Иван Васильевич сложил руки на животе. Я впервые отметил, что животик у него заметно выдаётся. Ловко сшитая генеральская форма обычно скрадывала это.
– Ну и что?
– Объяснить трудно. Надо провести эксгумацию трупа.
А там посмотрим. Если повторное заключение судмедэкспертизы совпадёт с первым… – Я развёл руками. – Трудно сказать тогда, какую версию отрабатывать.
– Да, слепо доверять экспертам не следует. – Он задумался. – На наше воображение часто действует бумага.
А если ещё с печатью… – Иван Васильевич усмехнулся. – Бумаги ведь пишутся людьми. Но я одному человеку очень доверяю. Запиши. – Я достал авторучку, записную книжку. – Яшин, Вячеслав Сергеевич. ВНИИ судебной экспертизы.
Я не стал его расспрашивать, в каких отношениях находится он с судмедэкспертом Яшиным. Если Иван Васильевич советует – дело верное. И попросил:
– Может быть, вы сами поговорите с руководством института, чтобы назначили именно его?
– Он не должен отказаться, – только и сказал зампрокурора.
Никогда мы ещё не беседовали так просто и спокойно.
Я даже забыл про время.
Ни о каком «объяснении» речь не заходила. Я решил поперёд батьки в пекло не лезть.
Обычно самые «приятные» сюрпризы Иван Васильевич оставлял напоследок.
Но он все тянул, тянул. И я, чтобы попытать судьбу, спросил:
– Ну, Иван Васильевич, мне можно идти?
– Может, позавтракаем?
– Спасибо. Я дома выпил кофе.
– А я кофе не употребляю. Врачи не советуют. – Он показал на левую часть груди. – Вот уж полгода его не пью, И чувствую – лучше. – Он поднялся вместе со мной. – Да, уважь. Скажи Екатерине Павловне что‑нибудь о картинах… Тебе это ничего не стоит, а ей приятно.
Мы двинулись в комнату старушки. Екатерина Павловна, сложив вместе свои маленькие ладошки, приветливо поднялась от мольберта:
– Я вас специально не беспокоила. Пожалуйста, откушаем…
– От всей души спасибо, – поблагодарил я. И с глубоким вниманием остановился возле стены, на которой были развешаны картины в багетных рамках. Небольшие. В основном – пейзажи.
В живописи я не был силён. И лихорадочно подыскивал в уме подходящие слова.
– Прекрасный колорит, – вылетела из меня глубокомысленная фраза. – Гогеновская палитра… – Я замолк, силясь вспомнить что‑нибудь ещё.
Екатерина Павловна улыбнулась. Очень подозрительно.
– Скорее уж Ван‑Гог, – поправила мягко старушка. – Но с большой натяжкой… – Я понял, что мои комплименты выдали всю глубину моего незнания живописи.
У Ивана Васильевича на устах играла загадочная улыбка. И я не мог понять, смущается он за меня или намекает: вот так, брат, надо в жизни знать многое, чтобы не попасть впросак…
В коридоре зазвонил телефон.
– Я подойду, мама, – сказал Иван Васильевич и вышел.
Екатерина Павловна вдруг спросила:
– Игорь Андреевич, а где вы празднуете октябрьские праздники?
Вопрос этот застал меня врасплох.
Я решительно не мог сказать, где буду отмечать седьмое ноября. Надо посоветоваться с Надей.
– Не знаю, – честно признался я.
– Если вы останетесь без компании, милости просим к нам, на дачу. Насколько я знаю, вы закоренелый холостяк…
Выходит, Иван Васильевич говорил с ней обо мне. Факт любопытный.
– Может быть, вам не очень импонирует наше престарелое общество, но мы с Ванюшей любим гостей. – Она засмеялась. – Хоть и говорят, что зять с тёщей не могут ужиться, но мы живём душа в душу. И вкусы у нас одинаковые.
Это вообще интересная новость. Я знал, что Иван Васильевич живёт с матерью. Выходит, Екатерина Павловна – тёща.
Я поблагодарил за приглашение.
Иван Васильевич, прощаясь, попросил:
– Если Яшин найдёт что‑нибудь интересное, сообщи.
По старой дружбе.
– Конечно, – пообещал я.
В прокуратуру я шёл уже с лёгким настроением. Разговор с зампрокурора прошёл как будто ничего. Даже отлично.
Кабинет Эдуарда Алексеевича оказался запертым. Я сходил в канцелярию, поставил отметку о прибытии в командировочном удостоверении. Вернулся в свою комнату и, ещё раз набрав номер Эдуарда Алексеевича и убедившись, что его нет, стал перебирать бумаги на столе, окончательно успокоившись. И тут раздался звонок.
– Чикуров, прошу вас, зайдите. – Тон, каким говорил Эдуард Алексеевич, ничего хорошего не предвещал.
– Я заходил, – ответил я, удивлённый. – И только что звонил…
– Я в кабинете Ивана Васильевича, – сухо сказал мой начальник и положил трубку.
Я спустился в приёмную зампрокурора. Эдуард Алексеевич сидел на месте Ивана Васильевича. Поздоровался он со мной сдержанно, И опять на «вы».
– Что, опять для телевидения будут снимать? – спросил я. Мне было непонятно, почему Эдуард Алексеевич не в своём кабинете.
– Нет, – сказал он. – Временно исполняю обязанности Ивана Васильевича.
– А он? – вырвалось у меня.
– Ты что, с луны свалился?
– А что?
– Он же ушёл на пенсию…
Передо мной возникла авоська с бутылками кефира, картины Екатерины Павловны, моё обстоятельное сообщение…
– Не может быть!
– Ушёл на заслуженный отдых. Что тут невероятного?
– Ничего, конечно, – пробормотал я и рассмеялся. – А я только что отбарабанил ему целый доклад.
– Где?
– Дома.
Эдуард Алексеевич хмыкнул. Пожал плечами:
– Не знал, значит?
– Нет.
– Ну ладно, бывает. Для меня его уход тоже был неожиданным. Хотя на пенсию он давно имел право. Ранение на войне…
И мне опять пришлось почти слово в слово повторить Эдуарду Алексеевичу то, что я докладывал бывшему начальнику.
Он сделал несколько замечаний. Смущало меня то, что Эдуард Алексеевич обращался ко мне то на «вы», то на «ты». Чему это приписать – его назначению или тому, что у него, как это делал Иван Васильевич, припасён для меня «сюрприз»?
Эдуард Алексеевич достал из сейфа папку:
– Вам надо вернуться к саратовскому делу. Коллегия по уголовным делам Верховного суда РСФСР рассмотрела его по кассационной жалобе и вернула на доследованиеПравда, прокурор отдела дал своё заключение, просил оставить приговор в силе. Подготовьте с ним заключение, если надо, проект протеста в порядке надзора.
Это было дело о взяточничестве.
Подсудимая, мамаша одного из абитуриентов, сделала «подарок» преподавателю, принимавшему вступительные экзамены. «Подарок» в виде дорогого японского магнитофона. Областной суд приговорил взяточника (выяснилось несколько случаев подношений) и взяткодателя к срокам.
Но на суде сын незадачливой родительницы пытался взять всю вину на себя. Он проходил по делу как свидетель. Мать показывала, что её чадо непричастно, хотя транзисторный магнитофон отнесло в дом преподавателя это самое чадо.
Скажу откровенно, с самого начала я чувствовал: парень догадывался, что это за подарок. Мне было жаль юнца. Кто знает, как повлияла бы судимость на его дальнейшую жизнь. Вот и получалось: мать, как волчица, оберегающая своё дитя, дралась на суде за судьбу сына.
А сын выгораживал мать…
Покончив с этим вопросом, Эдуард Алексеевич сделал длительную паузу и достал из сейфа бумагу. Протянул мне:
– Прошу ознакомиться.
Я взял листок, чувствуя, что это и есть тот самый «сюрприз», который он в подражание Ивану Васильевичу приготовил «на закуску». Из‑за чего такой тон и приём.
«Уважаемая редакция! К вам обращается персональный пенсионер, человек, проработавший в юстиции более сорока лет и, естественно, знающий законы. Дело, о котором я пишу, подлежит теперь скорее юрисдикции общественности, а не органов правосудия. Поэтому я вынужден апеллировать к вам, ибо ваша газета поднимает на своих страницах важные вопросы советской морали и совести.
Взяться за перд меня заставило горе сына, моё личное горе. Мой сын, Валерий Залесский, потерял любимого человека, самого любимого, каким может быть только жена. Что её толкнуло на роковой шаг – тайна, которую она унесла с собой. Но я пишу не об этом. В данном случае меня удивляет позиция органов, которые по своему положению занимаются ведением следствия. Ещё раз хочу заверить: не зная законов, я не стал бы обращаться ни к вам, ни куда бы то ни было ещё. Имея на руках неопровержимые факты, раскрывающие обстоятельства гибели моей невестки, следователь Чикуров и инспектор Ищенко до сих пор травмируют мужа покойной вызовами в прокуратуру, его самого, родных, знакомых дачей показаний и тому подобными действиями. Вы можете себе представить состояние человека в том положении, в котором оказался он. Как ни велики его страдания, у него на руках остался пятилетний ребёнок. Мой сын должен найти себя, во имя ребёнка, во имя его и своего будущего. В результате постоянного напоминания о трагедии, которую перенёс мой сын, он вот уже который месяц находится в душевном упадке, не может спокойно жить, не может работать. Не знаю, чем руководствуются следственные органы, продолжая муссировать ясное дело, но прежде всего, мне кажется, надо думать о живых людях. Я далёк от мысли поставить под сомнение компетентность следователя, ведущего расследование самоубийства моей невестки, но как человек и юрист удивлён некоторыми аспектами его поведения. Будучи лицом, которое обязано крайне щепетильно вести себя в период следствия и тем более в служебной командировке, он вызывает к себе свою сожительницу…»
У меня свело скулы и непроизвольно сжались зубы.
Я бросил взгляд на Эдуарда Алексеевича. Он, казалось, был целиком погружён в чтение бумаг.
Строки запрыгали перед глазами. Я с трудом улавливал мысль. Отец Залесского прозрачно намекал, что Ильин проявил внимание к Наде неспроста и что после этого я не могу объективно вести расследование.
Заканчивалось это пространное письмо подписью: «Персональный пенсионер, бывший член президиума областной коллегии адвокатов Г. С. Залесский».
Уже тогда, в Крылатом, когда Златовратский, корреспондент газеты, сказал, что автор прекрасно знает законы, я догадался, что это отец Валерия. И попытался представить, по каким путям шли сведения.
Сообщил в Одессу о приезде в Крылатое Нади и этой злополучной поездке в осеннюю непогоду, когда снесло мост, скорее всего Коломойцев. На допросе он сказал, что переписывается с Валерием.
Но зачем Залесскому‑отцу понадобилось строчить жалобу на меня? Ведь он меня не знает, никогда и в глаза не видел.
Я вспомнил фразу Серафимы Карловны о том, как старики Залесские оберегали сына от «неравного» брака. Неужели адвокат‑пенсионер хочет добиться прекращения дела подобным образом – очернить следователя? Не умно. Во всяком случае – не этично. Впрочем, судя по всему, родители Залесского мало думают о средствах, когда дело касается их единственного наследника…
Эдуард Алексеевич откинулся на спинку стула. И вопросительно посмотрел на меня. Я положил письмо перед ним на стол.
– Что вы скажете? – спросил он.
– На всех не угодишь, – стараясь быть спокойным, ответил я.
– Ну, насчёт того, следует или не следует вести расследование, мы как‑нибудь обойдёмся без советчиков, – солидно сказал Эдуард Алексеевич, сделав упор на слове «мы». – А вот история с вашей знакомой… Действительно имела место?
– Во‑первых, никакой истории не было. – Я выпалил это тоном выше, чем надо. Он недовольно поднял брови. – Она находилась в командировке на Алтае и заехала в Крылатое, кстати даже не зная, что меня там нет.
– Кто она?
– Жена, – сорвалась у меня невольная ложь, А с другой стороны, почему не жена? Близкий, любимый человек, по‑настоящему любящий и болеющий за меня.
Эдуард Алексеевич пожал плечами:
– Жена… Жена. Это, конечно, меняет дело. – Он повертел в руках письмо Залесского, что‑то соображая. – Выходит, женился? Надо было сразу так и сказать… Давно?
– Собственно, мы ещё не расписались… – Я почувствовал, что почва ускользает из‑под моих ног. – Ей надо ещё развестись с мужем, с которым она фактически не живёт уже несколько лет. Ребёнок, сложности…
– Чикуров, Чикуров, – произнёс он со вздохом. – Мы же не дети. И если нас будут проверять, то ведь первонаперво обратятся к документам. И уж кому‑кому, а нам следует свою жизнь и отношения оформлять, как полагается.
– Мы действительно не дети, – мрачно сказал я. – У взрослых встречаются обстоятельства, которые не разрубишь сразу, одним махом. А волшебные палочки существуют только в детских сказках…
– Я тебя понимаю, – кивнул Эдуард Алексеевич. Слава богу. Честное слово, поведи он себя дальше как бесчувственный чинуша, я не сдержался бы.
– И ещё. Что ты там не поделил с Кукуевым? Звоню в Барнаул, он, понимаешь, намекает, что ты, мол, воду в ступе толчёшь. Опять же твоя… – он сделал паузу, подбирая выражение, – Ну, словом, жена, в прокуратуру к ним заходила, интересовалась, где тебя найти… Видишь, как люди судят.
– Ну и черт с ними. На всех оглядываться…
– Ладно, будет. Не ерепенься. – Эдуард Алексеевич решительно поднялся, прошёлся от своего кресла до окна и обратно. Сел. – Сделаем так. Пока будет произведена эксгумация трупа и придёт заключение судмедэкспертизы, занимайтесь саратовским делом. В редакцию пошлём ответ. А объяснение напиши. По поводу твоей знакомой. Так надо.
Поднявшись к себе в кабинет, я целый час провозился с проклятой объяснительной запиской.
Как назвать Надю? Любовница, сожительница… Какие идиотские слова.
Невеста?.. Ничего себе, женишок под сорок лет и невестушка с сыном, которому через пять‑шесть лет можно жениться. Почему нельзя просто написать‑любимый, единственный человек на земле, с которым хочется все время быть вместе?
Один за одним летели в корзину скомканные листы.
Наконец я остановился на «гражданской жене», с которой «в скором времени вступлю в законный брак».
В этот вечер мне не хотелось говорить с Надей о неприятном. Мы не виделись целую вечность.
На ВДНХ в рыбный ресторанчик не поехали, как уславливались при расставании, потому что к вечеру резко похолодало, разыгралась настоящая метель. Такси нарасхват – пятница. И зашли поближе, в «Метрополь».
Признаюсь, когда мы бываем с ней в ресторане или кафе, мне вспоминается просторная кухня в домике на окраине Скопина, где всегда пахнет соленьями и яблоками, находящимися в подполе. Там собиралась за трапезой вся семья. Ели дружно, весело. Чаще всего – картошку, дымящуюся, густо залитую подсолнечным маслом, в общей миске, не думая о том, прилично это или нет.
Когда же я – в ресторане, особенно с Надей, то теряюсь, как надо есть рыбу или птицу. Когда следует орудовать вилкой и ножом, когда руками. А спросить стесняюсь. И ещё разные закуски. С нами просто беда. Для меня они
– второе. Потому что на первое у нас дома подавалось обязательно жидкое – щи, квас с овощами, редко рассольник. А тут пока напробуешься всяких холодных блюд, уж не знаешь, что за чем должно следовать.
Надя понимала толк в еде. И призналась, что любит вкусно поесть. Готовить она тоже любила. Но мне ни разу не пришлось отведать её стряпню. Дом. а у них я ещё не был.
Вс„рестораны да кафе.
Меня изредка посещали совсем не рыцарские чувства!
походы в рестораны заметно таранили мой бюджет.
Спасало только то, что Надя так же мало пила, как и я…
Мы уселись за столик. Долго и нудно тянулась процедура выбора блюд, беседа с официантом, И вот – мы одни.
– Ты похудел, – сказала Надя,
– Скучал.
– И я скучала.
– Но не похудела.
– Я от этого полнею.
– Но я бы не сказал, чтобы очень…
– Платье такое. Стройнит.
– Не твой ли фасон?
– Что ты! Я свои модели не ношу.
– Пусть страдают другие…
– Пусть страдают. – Она положила руку на мою, Игорь, у тебя усталый вид.
– Ерунда.
– Нет, серьёзно. Неприятности?
– Да чепуха…
– У тебя, как у моего Кешки, все видно по глазам.
Разобьёт что‑нибудь или брюки порвёт‑я понимаю сразу.
А если двойку схватил – и говорить нечего.
Я всегда считал, что умею скрывать свои эмоции. Неужели заблуждался? Или просто она меня здорово чувствует… Наверное, так.
– Надюша, давай сегодня веселиться. Выставляю бутылку «Тетры».
– И я одну. Но с условием: ты мне расскажешь, какая у тебя печаль.
– Если будет желание.
Может быть, я все‑таки и не завёл бы разговор о её необдуманном поступке, если бы она между жульеном и котлетой по‑киевски вдруг не заявила:
– Славный этот парень, главный агроном совхоза. Как его, Ильюшин, что ли?
– Ильин, – поправил я, едва не подавившись.
– Ты, конечно, знаешь, как мы чуть не потонули?
– В общих чертах. – По‑моему, у меня было очень мрачное выражение лица.
– Мало того, что он отвёз меня в Североозерск и устроил в гостиницу. Представляешь, настоящий джентльмен!
Вечером пригласил в кино. А на следующий день проводил до аэропорта. Ты, надеюсь, не ревнуешь?.
– Очень мило с его стороны,
– Неужели ревнуешь?
– Я не ревную.
– Говори! На тебе лица нет.
– Давай не будем об этом. Хотя бы сегодня,
– Отчего же? Я не хочу, чтобы ты сердился.
Ну что ж, придётся, видимо, объясниться. Как ни жаль первой встречи.
Я отставил тарелку:
– Надюша, пойми меня правильно…
– Я, кажется, всегда понимала тебя именно так.
В очень осторожных выражениях и тоне я поведал ей, что приезд в Крылатое и, самое главное, поездка и общение с Ильиным доставили мне неприятности по службе. Что я, когда веду расследование, да и вообще, должен быть вне всяких подозрений, а главный агроном проходит по делу пока что как свидетель, но кто знает…
Поняла Надя или нет, но растерялась, это точно.
– В общем, дура я, – вздохнула она. – Ничего не скажешь. Но почему ты меня раньше не предупредил?
– Мне казалось это само собой разумеющимся.
– Игорь, милый, а на работе очень плохо?
– Как тебе сказать. Не смертельно, конечно. Рассосётся потихонечку.
Чем больше мы об этом говорили, тем сильнее она расстраивалась. Вечер, о котором я мечтал во время длинных ночей в Крылатом и Вышегодске, все больше тускнел.
Утешить Надю было трудно. И я – спекулятивная натура человеческая! – решил обернуть создавшуюся ситуацию в свою пользу.
– Видишь ли, Надюша, – сказал я осторожно, – мы ведь не зарегистрированы ещё…
– Неужели людям обязательно нужны документы?
– Увы, милая. Теперь сама видишь, что я настаиваю на этом не просто так. Могут персональное дело за аморальность…
Надя вздохнула. Вопрос был затронут самый больной.
Она замолчала, что‑то чертила ножом на салфетке, и я понимал, что мысли её далеко отсюда. Там, где Кешка, которого я никогда не видел, где Дикки – свидетель наших встреч в скверике напротив её дома.
– Наденька, – дав ей время подумать, мягко сказал я, – пора наконец все привести в порядок.
– Пора, дорогой. Но как трудно и мучительно. – Она опустила подбородок на свои длинные холёные пальцы. – Если бы ты знал!
У меня защемило сердце.
– Я знаю. И многое бы отдал, чтобы избавить тебя от этого. Но тут‑как хирургическая операция. Лучше решиться сразу, чтобы не растягивать болезнь на неопределённый срок.
Она встрепенулась:
– Да‑да, пожалуй, ты прав. Надо решиться…
В тот вечер мы об этом больше не говорили. Надя была внимательна и нежна, как никогда. Мы говорили о зверятах Кешки. Надя смешно копировала спящего ежа Пифа, раскатистый голос попугая Ахмеда. Мне показалось, что в этот день Надя решила всерьёз взяться за наши дела До праздников я занимался с прокурором саратовским делом. Седьмое ноября мы встретили с Надей среди её сослуживцев в кафе «Лира», которое Дом моделей «закупил»
совместно с какой‑то проектной организацией. Это была традиция. Там работали в основном молодые парни, в Доме моделей – девушки. На вечере мы оказались чуть ли не самыми пожилыми. Я надеялся наконец познакомиться с Агнессой Петровной. Но её не было…
Вскоре после праздника у меня раздался звонок. Вежливый, тихий голос, с едва заметным грассированием:
– Товарищ Чикуров? Простите, не знаю вас по имениотчеству…
– Игорь Андреевич.
– Игорь Андреевич, вас беспокоит Яшин. Вы не можете приехать ко мне в институт, если, разумеется, у вас есть время?
– Конечно, конечно.
– Пожалуйста, приезжайте… Надо обсудить кое‑какие вопросы.
Я незамедлительно отправился на площадь Маяковского.
Вячеслав Сергеевич – высокий сухопарый мужчина лет пятидесяти. Немного сутулый. Мне показалось, что сутулость его от того, что он, слушая собеседника, слегка наклонялся к нему, приставив к уху ладонь.
Яшин провёл меня в небольшой кабинетик, усадил на стул.
Я заметил, что телефонный аппарат у него необычный.
С какой‑то приставкой. Наверное, из‑за тугоухости. Вячеслав Сергеевич достал из стола пакет фотобумаги большого формата. И произнёс своим мягким голосом фразу, которая буквально ошеломила меня:
– Я был в Североозерске. Эксгумацию трупа мы произвели. Чтобы иметь более полное представление о характере ранения Залесской, я изъял шейную часть и провёл окончательное исследование уже здесь. По нашему мнению, сама Залесская нанести себе такое ранение не могла…
– Уже потом, когда я вспоминал этот момент, мне показалось, что ошеломило меня не то, что Залесская убита, а то, что я с самого начала, с того момента, когда ознакомился с делом, смутно чувствовал несвязность всей картины в целом.
Яшин, видя моё изумление, вынул из пакета фотосним.
ки. Он перебрал их, протянул один из них мне. Отпечаток рентгенограммы шейной области.
– Я бы ещё мог сомневаться, но вот после этого – никаких сомнений нет. Обратите внимание. Вот четыре насечки на передней части третьего шейного позвонка. Это следы бритвы.
– Отлично вижу.
– Смотрите, линии строго параллельны. Значит, режущие движения были произведены при помощи грубой фиксации головы.
– Постойте, но ведь это она сама могла…
– Ни в коем случае, – мягко перебил он меня, – При первом движении были рассечены яремные вены и сонная артерия. Уже это вызвало у меня сомнение в самоубийстве.
С какой силой надо себя резануть, чтобы нанести одним махом такую рану! Дальше. Допустим, она ещё и ещё раз провела бы бритвой. Но тогда насечки были бы хаотичными… А тут, посмотрите внимательно, мы специально проставили масштаб, строго параллельно. Вывод простой: голова была прижата к подушке. Но это не все. Вот ещё рентгеновские снимки. Глядите, между третьим и четвёртым позвонком застрял посторонний предмет. Мы его извлекли.
Осколок бритвы. А вот, видите, он точно соответствует выемке в лезвии. Той самой бритвы, которая найдена возле трупа.
У меня вертелась на языке масса вопросов. И прежде всего – как же первый судмедэксперт мог допустить такую грубую ошибку? Но перебивать Яшина не решился.
– Вот что интересно. Осколок бритвы находился сбоку шеи, с правой стороны. Обратите внимание‑с правой. Мы произвели исследование. Залесская не была левшой. Значит, если бы она наносила ранение сама, то осколок мог быть только с левой стороны.
– Да, – пробормотал я. – Она лежала на полу, лицом вниз. Правая рука на кровати. Возле руки‑бритва. Действительно, несоответствие.
А Вячеслав Сергеевич продолжал:
– Трассологические исследования показывают, что подтёки крови первоначально идут от шеи к затылку. Значит, в момент ранения она лежала на спине. Также видно и на простыне. Они успели застыть. Выходит, по истечении времени положение трупа было изменено.
– Понятно… Но как мог ошибиться судмедэксперт?!
Вы знаете, что он недавно защитил диссертацию как раз по ранениям в области шеи?
Вячеслав Сергеевич улыбнулся:
– Бывает. Я разговаривал с ним. И его ошибка не такая уж невозможная вещь. Множественные надрезы кожи у краёв раны‑типичный хрестоматийный пример. В учебнике указано. Самоубийца пробует, сразу не решается. Потом, положение трупа вполне напоминает самоубийство. Ну а насчёт кандидатской… Я ведь тоже кандидат медицинских наук. Но только в своей области. Хотя мне как патологоанатому нужно знать много, увы, объять необъятное нельзя.
Любой средний врач по специальности знает лучше моего, как лечить больного того или иного профиля… Кстати, следователь поставил вопрос судмедэксперту: «Могла ли Залесская нанести себе смертельное ранение сама?» Конечно, могла…
– Да, мой коллега был заворожён предсмертным письмом, – вздохнул я.
– И мой, увы, оказался не на высоте, – развёл руками Яшин. – Уж кто‑кто, а он мог дать делу совсем другое направление.
– Итак, – спросил я, – убийство?
– Когда я высказал свою точку зрения замначальника следственного отдела прокуратуры края, он сказал мне:
«Вы представляете, какую ответственность берете на себя?!» Я ответил, что представляю. Правда, у меня ещё не было рентгеновских снимков и трассологических исследований. Теперь уж я убеждён в своих выводах абсолютно. – Он сложил снимки в пакет. – Надо отдать должное сотрудникам Североозерского РОВДа: отличные фотографии сделаны на месте происшествия. Они нам здорово помогли.
Вот вам и провинциальная милиция…
Мы помолчали. Я все обдумывал сообщение Яшина.
Судмедэксперт осторожно спросил:
– Скажите, моё заключение что‑нибудь проясняет в ваших догадках и предположениях?
– Да как вам сказать». Предсмертное письмо и убийство…
– Жизнь щедра на головоломки.
– Ещё один вопрос, если позволите.
– Ради бога. Я ведь и позвал вас сюда. Заключение, собственно, готово. Только печать поставить. Секретарша, оказывается, заболела, отпросилась сегодня домой. Я знаю, что время для вас дорого. И так его много упущено…
– Золотого времени… У меня, разумеется, будет ещё масса вопросов. Надо, как говорится, пораскинуть мозгами. – Яшин понимающе кивнул. – А сейчас‑первое, что пришло в голову. Были ли следы борьбы? Как Залесская не услышала, что в дом забрался убийца?
Вячеслав Сергеевич остановил меня с улыбкой:
– Игорь Андреевич, это уж вам как следователю надо разобраться. Одно вам могу сказать, что уже после первого пересечения гортани она не могла издать ни одного звука…
От Яшина я добирался в прокуратуру республики в каком‑то сомнамбулическом состоянии. Мысли, одна путаней другой, вертелись в голове. Всплыли все факты, слова, которые я сотни раз комбинировал и примерял за то время, которое посвятил делу Залесской.
Возвратившись к себе, я позвонил Эдуарду Алексеевичу с просьбой принять меня, назвав его Иваном Васильевичем (сработал устойчивый рефлекс: телефонный номер – человек). Ему это не очень понравилось, я заметил.
Когда я доложил то, что узнал от Яшина, у него невольно вырвалось:
– Ну и ну! – Он тут же набрал номер прокурора республики и попросил разрешения зайти.
После разговора с начальством он вызвал меня и, усмехнувшись, сказал:
– Докопался, теперь распутывай.
– А как же быть с прессой? – отпустил я шпильку. – С жалобой отца Залесского?
– Очень просто. Ответим, что факты, приведённые в письме, не подтвердились.
– Почему же, подтвердились… – невинно возразил я.
– Ты мне голову не морочь, – проворчал Эдуард Алексеевич. – Как надо, так и ответим.
– Благодарю за реабилитацию, – улыбнулся я.
– Рано благодарить. Твоя объяснительная записка будет пока лежать в моем сейфе. Вот женишься, тогда порву…
От себя я долго и безрезультатно названивал домой Ивану Васильевичу. Никто не брал трубку. Так было и на следующий день. Вероятно, они были на даче.
Я очень жалел, что не мог с ним поговорить: он просил сообщить, если откроется в крылатовском деле что‑нибудь интересное. Да и посоветоваться не мешало. Я улетел, так и не застав его дома.
И ещё. Наша, встреча с Кешкой опять не состоялась.
Я отдал Наде три билета в новый цирк на проспекте Вернадского. Третий мне пришлось отвоевать у месткома (билеты достали по заявке), потому что давали только по два.
Теперь я направлялся в Крылатое совсем в другом настроении.
Девяносто девять процентов было за то, что Залесская убита. Но ведь могло быть и другое: смертельное ранение нанесено по её просьбе. На этот случай я отпускал один процент. И подобное предположение совсем уж не так невероятно, как может показаться с первого взгляда. Если принять во внимание существование предсмертного письма.
На войне, случалось, тяжелораненые просили своих товарищей поскорее прекратить их мучения. Это на войне, а сейчас мирное время…
Или так. Двое решили уйти из жизни. Но, убив Залесскую, второй соучастник в последнюю минуту не смог найти силы убить себя. Может быть, струсил, раздумал. Не знаю, предположений можно строить много. В общем, версия двойного самоубийства, не выполненного до конца, требовала всесторонней проверки.
Ну а если это умышленное убийство?
С целью грабежа оно совершенно исключалось. Мало того, что преступник не взял ничего из вещей и ценностей (какие ценности сравнительно молодой пары, только что перебравшейся в‑село), он даже не пытался инсценировать кражу. Значит, забрался он в дом только ради убийства.
Самым трудным пунктом во всей этой истории было предсмертное письмо. Напрашивались два вывода. Убийца внал о его существовании и поэтому не опасался разоблачения. Второе – совершив преступление, он наткнулся на письмо, что облегчило задачу скрыть содеянное. Тот случай, который выпадает чрезвычайно редко. Но все‑таки выпадает.
Ни одного свидетеля. Пока что ни одной прямой улики.
Да и косвенных, признаться, негусто. Из показаний Залесского и Коломойцева, бритва всегда находилась возле кровати на тумбочке, служащей туалетным столиком. Знал ли об этом преступник или воспользовался случайно? Трудно сказать. Следователь, который вёл дело до меня, дактилоскопические исследования бритвы не производил. Более того, хранил её небрежно. И когда я послал бритву на экспертизу, исследовапие ничего не дало.
Кому была нужна смерть Ани Залесской? В селе она была пришлая. Как все утверждают, добрый, жизнерадостный человек. Чтобы заиметь заклятого врага, надо проявить себя каким‑то особым, решительным образом.
Она была в группе народного контроля. Может быть, кому‑нибудь крепко насолила? Надо непременно подробнее разузнать об этой стороне её деятельности в совхозе.
А что, если она напала на след какого‑нибудь крупного хищения или злоупотребления? И чтобы это не стало достоянием соответствующих органов, преступник устранил Залесскую. Может быть, даже специально завоевал её расположение, вступил с ней в связь. И, инсценировав отчаяние, добился написания предсмертного письма. Ещё одна версия.
Ревность. Патологическая страсть. Этому чувству подвержены одинаково представители обоего пола. И трудно сказать, у кого оно бывает более яростным.
Исходя из предсмертного письма, основания для ревности у кого‑то были. Женщина могла ревновать к мужу, возлюбленному, мужчина – к Валерию Залесскому или к кому‑нибудь другому.
А если убийца – патологический тип, маньяк? Увы, и такие ходят на земле.
…В Барнауле я прежде всего вызвал судмедэксперта, который производил первоначальное вскрытие и обследование трупа Залесской 10 июля. Он согласился с заключением Яшина и дал объяснение, что произвёл осмотр тела убитой небрежно. По его словам, он, как и следователь, был уверен в самоубийстве. Ввело в заблуждение предсмертное письмо. Эксперт был молод, не более тридцати.
Но ошибка есть ошибка. Он сказал, что готов понести за неё любую кару. И хотя он был одним из виновников того, что – преступник гулял на свободе, у меня все равно возникла к нему симпатия. Это был открытый, искренний человек. Мне поправилось, что на прощание он произнёс:
– Знаете, перед кем мне больше всего стыдно? Перед Вячеславом Сергеевичем. Даже неловко, что я кандидат наук, как и он…
Потом я зашёл к замначальника следственного отдела прокуратуры края.
Разговор с Кукуевым происходил в несколько‑другом ключе, нежели с судмедэкспертом.
– Ну конечно, – сказал он насмешливым тоном, – вы люди столичные, «знатоки», одним словом. Так ведь Москва Москвой, но основную работу в стране ведут товарищи на местах. И вроде справляются. Если нам не доверять, как же тогда быть? Вам везде не успеть.
– Судмедэксперт согласился с Яшиным. Кстати, он сам присутствовал при эксгумации.
– Ещё бы! Бумага подписана светиками. Тут любой спасует.
– Речь идёт не об авторитете, а о строго научных выводах…
На этот раз у нас сложились более чем прохладные отношения.
Странно наблюдать таких людей. Очевидная истина отступает у. них на второй план. На первом‑своё место.
Кресло. Не дай бог оно покачнётся! Соображения общего дела, вреда или пользы для общества улетучиваются как утренний туман. Конечно, за грубую ошибку в расследовании дела Залесской его по голове не погладят. И я чувствовал: будь это в его власти, он попытался бы оставить все так, как было до меня, Ещё одно огорчение ждало в Барнауле. Чисто человеческого порядка. Я сорвал Серафиме Карповне отпуск. Полтора года она уже не отдыхала. Встретились мы с Ищенко очень тепло.
– Поработаем, Серафима Карловна? –
– Надо поработать. Яшин тут был, и, когда уехал, я поняла: надо ждать вас. Как все обернулось, а?
– Теперь дело за нами. Да, задал нам Вячеслав Сергеевич задачку!
– Интересный человек. Мы с ним в Крылатое ездили.
Осматривали место происшествия. Все сокрушался, что погода плохая. Там, в районе, оказывается, есть интересные развалины храма какого‑то. Древнего. Очень хотел посмотреть… Как и вы, любит по радио серьёзную музыку слушать. – Я улыбнулся. Запомнила мою привязанность. – И ещё беседовал со мной журналист из Москвы. Вы уехали, а он снова вернулся. Все спрашивал, как дело идёт.
– А вы?
– Говорю, разглашать не имею права. Тогда он насчёт Надежды Максимовны. Я ему: это, мол, сугубо личное дело товарища следователя и неприлично вроде бы этим интересоваться. А он шуточкой: вы же, говорит, интересуетесь личным. Я ему в ответ: нас государство обязало. И то, когда касается преступления…
– Между прочим, письмо в редакцию написал отец Залесского.
Серафима Карповна покачала головой:
– Странно. Сам адвокат. Знает отлично, как ведётся расследование. Правда, теперь другой оборот. Как узнает, что убийство… Или пока будем держать это в секрете?
– Нет. Я считаю‑лучше пусть убийца узнает, что мы расследуем не самоубийство. Он, возможно, начнёт действовать. Во всяком случае, чем‑нибудь проявит себя. А нам только не теряться…
– Да, знаете, Валерий Залесский приезжал…
– Сколько он пробыл и где?
– Говорят, в Североозерске болтался. Дня три. В Крылатое заглянул на несколько часов.
– Это было после Яшина?
– Нет, до него.
– С кем он общался?
– С Коломойцевым. Вместе на кладбище сходили, на могилу Ани.
– Конечно, жаль, что я его не застал. Интересно было взглянуть и поговорить…
– Может, вызовем его?
Я задумался.
– Не знаю, Серафима Карповна, как лучше. При теперешнем‑то раскл, аде… У него алиби… – Ищанко смотрела на меня выжидающе. – А как вы считаете?
– Тоже не знаю, Игорь Андреевич, – призналась она. – Разговор с ним, по‑моему, не помешает. Познакомитесь…
– Ну хорошо, вызовем, – согласился я,
– А какие будут мне указания?
– Опять проверки, запросы…
– Ясно, – кивнула Ищенко.
…Начал я с того, что получил справку из гидрометеостанции района. В ней говорилось: «По данным ЗГМО Североозерск на территории Североозерского района с 20 ч.
8 июля по 04 ч. 9 июля наблюдалась следующая погода: переменная облачность, кратковременные осадки, температура воздуха составляла +20 минимум, + 24 максимум, максимальная скорость ветра 16 м/с. (8 баллов), количество осадков 18 мм. Отмечалась гроза в 21 ч 09 мин. До 22 ч 46 мин 8 июля шёл ливневый дождь. В селе Крылатом станции наблюдения не имеется».
В переводе на обыденную речь, в Североозерске в тот вечер было душно, хлестал дождь. Обычно здесь дует непрестанно (3–5 метров в секунду), а в ту ночь налетали порывы приличной силы…
Когда я прибыл в совхоз, то сразу понял, что молва обогнала меня. Появление здесь Яшина сделало своё дело.
Мой добрый знакомый Савелий Фомич встретил меня, как своего. Желая отблагодарить старика за проявляемую заботу, я в первый же вечер выставил бутылочку «Степнои украинской», прихваченную специально из Москвы. Она была вроде и крепкой, но слабее водки.
Честно говоря, за радение и внимание старика не угостить его, наконец, становилось неприличным. Ещё и потому, что сторож не раз намекал о своей непричастности к алкогольной братии, но в охотку, говаривал он, «не пьют только куры да те, кому не подносят».
Я ему «поднёс», чем крепко угодил. Дело было не в том, что Савелий Фомич не имел возможности истратить на себя трёшку. Тронуло старика то, что столичный человек, в его представлении по рангу едва ли не один из самых главных, помнил о нем и проявил внимание.
Когда я торжественно поставил на стол бутылку, купленную в последнюю минуту в каком‑то магазинчике по пути в аэропорт, у сторожа чуть не выступили на глазах слезы. Он с трепетом взял настойку обеими руками и благоговейно прочёл: «Московский ликеро‑водочньш завод».
И поставил её на место, как нежнейшее изделие из тончайшего стекла.
– Московский розлнв, – покачал он головой.
Савелий Фомич отлучился и вскоре вернулся с хозяйственной сумкой. Я понял, что столичный презент он хочет отпробовать со мной.
Мы наслаждались тушёным кроликом, пили, закусывая Солёными помидорами, от которых ломило зубы. Они были холодные и пряные.
– Не беспокойтесь, Игорь Андреич, – показал он на горло. – От холодной закуски, когда потребляете крепкое, никакая лихоманка не прицепится. Поверьте старику.
– Будем надеяться… А кролик знатный.
– Моя старуха стряпала… У них, сердешних, – ткнул он в коричневую тушку, – мясо обыкновенно сладкое. Его, выходит, надо сперва в уксусе подержать, сдобрить чесноком, перчиком. Тогда настоящая еда получается. Моя старуха здорово научилась их обрабатывать.
– Действительно вкусно. Моя мать тоже хорошо их жарит. Уксус, правда, льёт прямо в котёл. Но этот‑лучше.
Савелий Фомич крякнул, довольный. И выходило у нас все отлично: я ему потрафил, и он не ударил лицом в грязь, Где‑то на середине – трапезы я спросил:
– А вы не помните, Савелий Фомич, в тот вечер, накануне, перед тем, как нашли Залесскую, какая пог. ода была?
– Это в ночь‑то, когда Аню убили?
Он сказал «убили» как давно известную всем истину.
– Да.
– Как же, припоминаю. Кажись, гроза была. А в ту пору, как назло, перед косовицей кажный вечер нагоняло дождь. Днём парит, а к ночи обязательно льёт, Озимые полегли порядком. Хлеб шибко соломистый был. Наши выдумывали всякие штучки‑дрючки к комбайнам, чтоб подегше убирать было.
– А именно в ночь с восьмого на девятое июля?
– Была, была гроза. Как услышал, что с воспитательницей такая финтимония приключилась, я, конечно, туды.
Лужи ещё не все просохли. Стало быть, дождь пролился порядочный.
– А в котором часу, не помните?
– Не. Часы не запомнил. Врать не хочу.
– А что говорят теперь в Крылатом?
– Я бабские разговоры не слушаю,
– Но ведь слухи ходят?
– На то и слухи, чтоб ходить, – ответил он уклончиво.
– Что именно?
– Из нашинских, говорят, никто не мог такое злодейство сотворить. Никак чужой кто. Что на заработки приезжали…
Больше я от него никакой информации не добился. Мы заговорили обо всякой всячине. В совхозе каких‑либо заметных событий не произошло. Все лица, знакомые мне, находились на месте. Мария Завражная ждала ребёнка.
Завклубом, киномеханик Ципов, получил отсрочку от призыва в армию по случаю болезни матери, так как являлся единственной её опорой. Коломойцев помял машину и слесарил в гараже, потому что лишился на год водительских прав за вождение «под мухой». У Емельяна Захаровича родился третий внук. Участковый инспектор Линёв соорудил в доме неслыханную вещь‑водяное отопление, работающее на солярке. Доселе невиданное новшество вызвало массу толков. Савелий Фомин объявил затею непутёвой, считая надёжней старый, испытанный уголёк. «Копотно, хлопотно, зато верно», – сказал он.
Мы с честью прикончили кролика. Помидоры я просил Савелия Фомича забрать: больно перчённые, не навредили бы моим миндалинам.
– А вы травкой не пробовали? – спросил старик.
– Травкой нет, – сказал я.
– Может, лучше нынешней химии… Тут у нас одна кудесница есть, Матюшина Евдекия Дмитриевна. Не слыхивали? Коломойцев у ей на постое. Бабка умелая. От прострелов, колик, удушья врачует. Любую хворь снимает.
Сама свои корешки да листики собирает.
– Запущена у меня болезнь, Савелий Фомич. Только хирург и поможет. Или же сам, закаливанием…
– Попробуйте, Игорь Андреевич. Попытка не пытка.
Худа не будет. А полегчает‑за вами пузырёк. – Он засмеялся. – Это я шуткую, конечно. А к бабке Евдокии советую обратиться. Она вон нашего кузнеца, покойника Егора Игнатьевича, лечила. От запоев. Или взять конюха Илью Петровича, царство ему небесное, радикулит как рукой сняла… Брат мой, он в прошлом году помер, только и держался на её настоечках…
– Я, Савелий Фомич, ещё пожить хочу, – прервал я старика с улыбкой.
Он хмыкнул и засмеялся:
– Так эти все по годам померли. – Он ещё раз крякнул. – По старости…
На том наша посиделка и кончилась.
Утром я зашёл к директору совхоза. Емельян Захарович вышел из‑за стола навстречу. Его крупный торс облегал толстый свитер домашней вязки. Он сильно прихрамывал, хотя и старался скрыть это.
– Приветствую вас, дорогой Игорь Андреевич, приветствую. Хоть и случай привёл вас опять сюда совсем не радостный. Видите, как обернулось? До чего вы докопались…
– Между прочим, не без вашего участия.
– Какое моё участие, – отмахнулся он. – Присаживайтесь.
Мурзин проковылял на своё место. И я совершенно автоматически спросил:
– Ну как здоровье? – И с опозданием понял, что спрашивать не стоило. Нога его беспокоила сильнее прежнего, это можно было заметить сразу.
– Ничего, спасибо, – ответил он. Не очень весело. – Единственное утешение, что не конь. – Он похлопал по больной ноге: – С такой штукой на работе держат только людей…
Ещё я обратил внимание, что на затылке у Емельяна Захаровича серебрился едва заметный пушок. Обычно его голова была тщательно выбрита. Что это, усталость? Да, вид у Мурзина не очень бодрый…
– Поговаривали у нас на селе, – продолжал он, – но по‑настоящему верю только официальным лицам. И страшно делается за людей, когда сталкиваешься с подобными фактами. Ну и история… Ладно, такие случаи, как с Аней, может, особая статья, совсем из ряда вон. Но ведь эрозия души начинается с мелочей. Зять, к примеру, холодильник покупал. Стоит в магазине несколько штук. У одного дверца не так хорошо закрывается, у другого стенка чуток поцарапана, у третьего ещё что‑то. За пятёрку продавец выдал холодильник без задоринки. Почему так? Или ещё. Были мы в Москве с директором соседнего совхоза. Немолодой он человек, а в столице впервые. Пошли обедать в ресторан. У него авоська с какой‑то безделицей, которой цена грош. Но просят сдать в гардероб. Он сдал. Обратно выходим, я жду его. Взял он свою авоську, выходим. Смотрю, смущённый. Спрашиваю: «Что случилось?» А он мне: «Недаром говорят, всюду деньги, деньги». А что оказалось.
Забирает он свою сеточку, гардеробщик намекает, дескать, чаевые надобно. Он спрашивает, сколько. «Сколько не жалко». И мой знакомый отваливает трёшницу. И гардеробщик взял как ни в чем не бывало. Эх, вспоминаю свою молодость. Первые комсомольцы, коммуния, субботники… Бесплатно такую работу делали, за которую сейчас и урочные и сверхурочные, и премиальные платят. А рвачей и словом били, и… – он показал внушительный кулак, помолчал, погладил пятернёй свой лысый череп. – Да, совесть на хозрасчёт не поставишь. Верно я говорю? – И о чем‑то печально задумался.
Таким грустным я его никогда не видел. О чем он размышлял? О молодых годах, проведённых, судя по его словам, в труде и работе, которые его грели до сих пор, о болячках, мучающих в преклонные годы? Я все хотел спросить у Емельяна Захаровича, где он получил ранение в ногу. Во время войны Мурзин лежал в госпитале с простреленным лёгким. Может быть, ногу он повредил в мирное время? Интересоваться этим сейчас неудобно…
И все же меня поражала в нем невероятная энергия.
Глядя на его могучее тело, я не мог себе представить, как Мурзин может всерьёз говорить об уходе на пенсию. Возможно, это тактика? Трудно сказать.
За моей спиной хлопнула дверь, и я невольно обернулся. На пороге стоял Ильин.
– А, вы заняты, – сказал он, кивнув мне в знак приветствия. Я ответил тем же. – Не знал. Гали нет в приёмной…
– Может, позже зайдёшь, Николай Гордеевич? – виновато произнёс Мурзин. И вопросительно посмотрел на меня.
Я поднялся:
– Не буду отрывать вас от дел.
Ильин прошёл в комнату, пододвинул стул к столу и сел без приглашения. Непонятную власть имел главный агроном над директором совхоза. И это меня удивляло.
Придя в кабинет, отведённый мне, я попросил по телефону зайти ко мне секретаря комитета комсомола совхоза Леню Пушкарева.
Курносый, с вихорком жёстких волос, торчащих гребнем на голове, Пушкарев производил впечатление весёлого балагура. На нем была вельветовая куртка и солдатские брюки, из чего я заключил, что их обладатель недавно вернулся из армии. Лёня заметно окал. Наверное, с Волги. Так п оказалось.
– Из‑под Сормова я, – признался он. – После службы потянуло на степные просторы. Нравится тут.
– Места или люди?
– Люди тоже нормальные.
– Вы здесь который год?
– Второй. А секретарствую всего один год.
– Большая комсомольская организация?
– Порядком будет.
– Большую работу ведёте?
Он поправил свои вихор:
– Самому как‑то неудобно себя хвалить, но работаем неплохо. – Он засмеялся. – Сам себя не похвалишь, кто похвалит…
– «Комсомольский прожектор», самодеятельность?
– Все, как полагается.
– Скажите, Лёня, я слышал, Аня Залесская была в группе народного контроля? В какой‑то степени та же задача, что и у «комсомольского прожектора». Как, по вашему мнению, могла она иметь конфликт с кем‑нибудь на этой почве?
– А кто радуется, когда его за ушко да на солнышко?
– Были какие‑то конкретные случаи?
– Я говорю, могли быть. Но я что‑то не слыхал о таком случае.
– Может быть, в совхозе имели место грубые нарушения или злоупотребления, к раскрытию которых причастна Залесская?
– Да нет, что вы. Вс„по мелочам. Какая‑то история с Рыбкиной. Из‑за хлеба.
– С соседкой?
– Ага. Они в садике вместе работали. Аня воспитателем, а Рыбкина поваром. Вы поговорите с работниками детсада. На их собрании этот случаи разбирали. С тем и кончилось…
Чтобы выяснить эту историю до конца, я вызвал ещё раз Завражную, а потом Рыбкину, соседку Залесских, муж которой прибежал на место происшествия сразу после Залесского и Коломойцева.
Перед допросом Марии Завражпой я тщательнейшим образом обдумал предстоящий разговор.
На сей раз решил говорить с ней не в форменном пиджаке, а в обычном, гражданском. Мне казалось, что на первом допросе её сковывала ещё и моя одежда со знаками отличия. Действительно, застенчивая, стыдящаяся дефекта ляца молодая женщина, которая дальше Североозерска выехала только в этом году… Странная смерть подруги, слухи, а тут тебя вызывает столичный следователь во внушительном чине, при форме…
Не учёл, видимо, тогда этот важный психологический момент. А иногда с людьми легче найти общий язык, когда не подчёркиваешь своего положения. Случалось у меня и обратное явление. Вызовешь на допрос какого‑нибудь руководящего работника, а без соответствующего кабинета и формы с ним трудно общаться. На лбу у меня не написано, что советник юстиции. Сразу ощущаешь этакую снисходительность, руководящую неприступность. А как только появляются на тебе петлицы с двумя звёздочками – куда девается сухой, сдержанный тон, разговор идёт на равных, хотя я как был, так и остался прежним Чнкуровым. Совершенно уверен в том, что такой человек в обычной для себя обстановке не предложит посетителю присесть, не узнав его ранга. И если тот окажется гораздо ниже собственного, стоять ему перед начальственными очами на своих двоих.
Зато вышестоящий товарищ будет непременно усажен в самое удобное кресло со всеми вытекающими отсюда заботами…
Завражная вошла несмело. Она заметно раздалась в теле. Я предложил ей снять полушубок, повесил на вешалку. Пуховый платок она оставила на себе, спустив на шею и подобрав концы на груди и животе.
– Вот, Мария Никаноровна, опять вынужден был вас вызвать.
– Чего уж. Надо, наверное, – согласилась она несмело.
– Я хочу с вами поговорить о производственной, общественной жизни Ани Залесской. Она, кажется, была в группе народного контроля?
– Да. Мы её от всего коллектива выдвинули.
– Были у неё с кем‑нибудь стычки по этому поводу в вашем коллективе?
– Как вам сказать… С Софулей… то есть Софьей Ильиничной Рыбкиной, нашим шеф‑поваром.
– Подробней, пожалуйста.
– У нас ведётся кампания за экономию хлеба. Везде, наверное, так. Сборы пищевых отходов и ещё разное. Собрание в детсаду устраивали по этому случаю. А тут Аня как‑то решила с «комсомольским прожектором» проверить нашу кухню. И захватила Рыбкину, когда она собиралась унести домой пять буханок хлеба.
– Целиком?
– Да.
– Что, ей не хватает хлеба из магазина?
– Для свиней. Она каждый год откармливает два‑три поросёнка на продажу. Муж её в район мясо возит. Ну значит, поймали её с хлебом, материалы передали в группу народного контроля в совхоз. Софья Ильинична крик подняла, будто хлеб в магазине купила, не успела домой занести…
– Может, действительно купила?
Завражная покачала головой.
– А если и купила, тоже нарушение. Хлеб не для свиней. Но мы все равно выяснили в магазине. Рыбкина вообще таскала из столовой вёдрами. Отходы, конечно. На собрании работников детсада её разобрали. Она пришла на следующий день к заведующей – и заявление на стол, что хочет уйти по собственному желанию. Заведующая говорит, пожалуйста, мол. Конечно, срам всему коллективу.
А Рыбкина на попятную. Думала на испуг взять. Потом чуть ли не в ножки кланялась. Заведующей стало жалко её.
Да и нам всем тоже. Оставили. С тех пор она на Аню взъелась. В лицо вежливая, обходительная с ней была, а за глаза косточки перемывала.
– В каком смысле?
– Сплетни всякие распространяла.
– Например?
Мария потёрла лоб, поправила чёлку.
– К примеру, почему Аня пошла работать в детсад, хотя и имеет диплом агронома. Говорит, якобы Аня тёплое местечко искала. Боится, мол, руки в земле замарать. А наш труд, может, не легче агрономовского. Ответственность большая. Потом, с ребёнка‑то спрос другой, чем со взрослого. Что бы ни случилось, ребёнок не виноват. На то он и дитя малое…
– Что именно труднее – действительно вопрос спорный… А прямых выпадов, угроз со стороны– Рыбкиной не было?
– Какие у неё основания? Аня со своими обязанностями справлялась. Так, цеплялась ни за что.
– По вашему мнению, Рыбкина проявляла к ней враждебность или нет – уточнил я.
– Симпатий не питала. Я имею в виду, после случая с хлебом. А в глаза, как я уже говорила, вежливо обращалась.
– Других конфликтов у Залесской не было?
– Вроде больше не было. Мало ведь она тут пожила.
– Не было или вы не знаете?
– Не было. Аня со мной всегда делилась…
Показания Рыбкиной, как и следовало ожидать, характеризовали Залесскую не совсем положительно.

«…После того как Залесская устроила собрание, где меня осрамили на весь совхоз, я к ней зла не держала.
Если до этого мы жили как хорошие соседи, то теперь она даже не здоровалась. Валерий Георгиевич, супруг её, здоровался со мной и мужем по‑прежнему. Он был культурнее её. На работе поддерживала с Залесской нормальные отношения, потому что всякие личные дела не должны вредить общественным.
Но помню, она один раз устроила мне скандал при детях, будто я распространяю против неё сплетни, А я никакие сплетни не распространяла. То, что Коломойцев рисовал её у себя дома без одежды, на селе все знают.
Вопрос. Откуда вам известно, что Коломойцев писал её обнажённой.
Ответ. Спросите у любого.
Вопрос. Вы конкретно от кого слышали?
Ответ. Сейчас уж не помню.
Вопрос. Как ваш муж отнёсся к тому, что случай с хлебом был предметом обсуждения на собрании коллектива детского сада?
Ответ. Не понравилось, что наше имя трепали.
Вопрос. Кого он обвинял в этом?
Ответ. Никого не обвинял. А мне запретил приносить домой даже отходы. Выхлопотал комбикорма.
Вопрос. Как он относился к Залесской после этого случая?
Ответ. Он‑тихий человек. Мухи не обидит…
Вопрос. Где вы и ваш муж были в ночь с восьмого на девятое июля?
Ответ. На именинах у племянника.
Вопрос. Когда вернулись домой?
Ответ. В пятом часу утра…»

Я проверил показания Рыбкиной. Действительно, они ушли в ночь убийства Залесской от брата её мужа в пятом часу утра. А по поводу того, что Аня позировала Коломоицеву обнажённой, решил сначала узнать у его хозяйки.
Домик Евдокии Дмитриевны Матюшиной был каким‑то заброшенным. Здесь явно не было хозяина. Крыша посередине просела и напоминала седло. Дранка почернела от времени и топорщилась, как перья у курицы на ветру. Оконца скособочились, а плетень только что назывался забором: из каждых десяти кольев едва сохранилось два. Зато их с лихвой заменял чертополох. Его засохшие чёрные кусты сухо шелестели, раскачиваясь из стороны в сторону.
Изба крылатовской травницы стояла поперёк участка да ещё в уголке. И непонятно, где находился её фасад и боковая стена. Два крыльца, поставленные по неисповедимым законам архитектуры, в то же время несли на себе печать разных стилей: одно‑резное, с потрескавшимися деревянными узорами, другое – срубленное абы как, грубо отёсанное.
Я поднялся на то, которое претендовало когда‑то на деревенское изящество, заключив по логике вещей, что оно ведёт в главные покои.
Матюшина появилась на другом. И, увидев меня, тут же захлопнула дверь. Озадаченный её поведением, я некоторое время топтался на месте, соображая, что бы означал такой приём, и перешёл на крыльцо, на котором появилась она. Робко стукнул. А хозяйка Коломойцева уже подзывала меня с первого входа.
– Евдокия Дмитриевна? – спросил я.
– Я и есть. – Она подозрительно посмотрела на меня.
– Разрешите? – Я поднялся под навес.
– Проходите, – не очень любезно предложила она, пропуская меня в маленькие сени.
На двери в комнату висела табличка с черепом и перекрещёнными костями: «Стой, высокое напряжение! Опасно для жизни!»
Я толкнул дверь. В комнате раздался мелодичный звон.
От косяка тянулся провод к стене, на которой висели различные бубенцы, колокольчики, колокола, тёмные старинные и совсем новые, никелированные, с узорами и гладкие, маленькие и большие. Коломойцев, видать, был большой оригинал не только в одежде и внешнем облике.
Занимал он довольно просторную комнату с русской печкой. Помещение было почти пустое. По углам стояло несколько холстов, натянутых на простые рамы. Что изображено на них, видно не было, потому что они были повёрнуты к стене. Тут находились и ателье и обитель местной знаменитости: стояла широкая кровать, покрытая серым байковым одеялом, круглый стол и три табуретки.
Мы прошли через неё в другую ком‑нату. Размерами поменьше, зато мебель‑побогаче. Комод, диванчик, шкаф и кровать, прибранная белой накидкой с кружевным подзором, с горкой взбитых подушек. Сюда, видимо, тоже можно было пройти с улицы, но чёрным ходом. Почему хозяйка провела меня через жилище постояльца, я не понял.
Присели у стола. Я объяснил ей, что следователь, из прокуратуры. Она слушала меня, как показалось, с опаской.
Матюшина не производила впечатления древней старушки. Передо мной сидела крепкая пожилая женщина со здоровым румянцем.
Чтобы как‑то начать разговор, я спросил:
– Не мешает?
– Что?
– Музыкальное сопровождение…
– Мне нравится. А то живём, как в могиле. Снимал Стасик до меня тут у одни‑х, так они его из‑за этой музыки и попросили.
– Да, приятный перезвон. Выходит, как открываешь дверь, всегда перезвон?
– Всегда.
– И не ломается механика?
– Бывает, Но Стасик тут же починит.
– А как же, например, если вы отдыхаете, вам не мешает?
– Я привыкла. Иной раз и не замечаешь…
– Это бывает. Я к вам, Евдокия Дмитриевна, вот по какому вопросу. В ночь, когда погибла Залесская, вы находились дома?
Матюшина задумалась. Видимо, ей надо было переключиться с одного направления мыслей на другое.
– Конечно, дома. А где же мне ещё быть?
– Вы знали, что Валерий Залесский заночевал здесь?
– Конечно.
– Вы это хорошо помните?
– Хорошо.
– И пробыл он здесь до которого часа?
– Час не помню. Я встаю рано. По хозяйству хлопотала. Часов в восемь‑девять слышу, встали. Умылись оба во дворе. Летом у нас сзади, около сарая, рукомойник висит.
Ополоснулись они, значит. И ушли. Все переговаривались чего‑то. А через некоторое время соседка проходила. Говорит, Анька, мол, воспитательница из детского сада, руки на себя наложила. Я сразу и не сообразила, что это жена Валерия. Как же, думаю, сам только что тут был и вот, пожалуйста…
– Вы не можете рассказать, как они, то есть ваш жилец и Залесский, пришли накануне вечером, что делали.
– Пришли ещё засветло. Весёлые. Не. знаю, как Валерий, а Станислава я научилась различать даже за стенкой, когда он того, примет. Сапожищами стучит, аж у меня посуда звякает.
– Значит, они пришли выпивши?
– Было такое.
– И сильно?
– Не так чтобы очень. Но с собой принесли, видать, бутылку. – Стасик постучал ко мне, попросил ещё один стакан. И говорит: «Мы, Евдокия Дмитриевна, немного гуляем, но шуметь не будем». Я говорю, пейте, мол, на здоровье, если денег не жалко, но и меру знайте.
– Часто они здесь выпивали?
– Не могу сказать, что часто, но случалось.
– Ещё с кем‑нибудь или всегда одни?
– Пару раз с ними был этот, киномеханик, конопатый такой.
– Ципов?
– Он.
– А в тот вечер они были вдвоём?
– Только Стасик да Валерий.
– А Аня была когда‑нибудь здесь?
– Была.
– Выпивала с ними?
– Один раз, когда картины Стасика показывали в клубе.
– Выставка?
– Да. После выставки Стасик угощение устроил. Пригласил Валерия с женой, Ципов был с девчонкой одной, с почты, и какой‑то паренёк из района. Молоденький, а его все Юрием Юрьевичем величали. Посидели, отпраздновали. Я помогала, пирог сготовила.
– А бывала тут Залесская одна?
– Заходила. Стасик её портрет рисовал.
– А вы присутствовали при этом?
– Нет. Слышу, разговаривают: «Сядь так, сядь этак».
Что мне мешать?
– Как он её рисовал: в одежде или без одежды?
Матюшина удивилась:
– Разве можно голой! Срам это. Не мог Стасик себе этого позволить. Конечно, в одежде.
– Хорошо. Пожалуйста, продолжайте о том вечере.
– Что продолжать?
– Ну, принесли они с собой, Коломойцев попросил у вас стакан. Дальше?
– Наверное, сели выпивать.
– Почему наверное?
– Для чего же стакан?
– В тот вечер была гроза?
– Сильный дождь хлестал.
– В котором часу он пошёл, хотя бы приблизительно?
– Около десяти вечера.
– И долго шёл?
– Бог его знает. То шибко, то затихал.
– Так. Ну, а Станислав и Валерий?
– Сидели за рюмочкой. Что‑то спорили. Стасик свои картины двигал…
– И сколько это продолжалось?
– Не знаю.
– Час, два, три?
– Ей‑богу, не знаю. Я спать легла.
– В котором часу?
– Я позже одиннадцати не ложусь.
– Что было потом?
– Наверное, быстро угомонились. Потому что здорово приняли.
– Из чего вы это заключаете?
– Валерий мучился всю ночь.
– Расскажите поподробней.
– Среди ночи стучит ко мне. Я чутко сплю. «Кто?» – спрашиваю. «Это я, баба Дуня». Слышу, голос Валерия.
Я засветила огонь. Накинула халат. Смотрю, на парне лица нет. Зелёный, из глаз слезы, весь в поту. За живот держится. Спрашиваю, что это, мол, с ним приключилось. А он мне: «Помираю, худо». Я сама вижу, у него, сердешного, так живот и сводит. Рвать тянет. Ну, был у меня один пузырёк с настойкой, я ему налила. Не успел он выпить, опрометью на улицу. Облегчился. Значит, подействовало.
– В котором часу это было?
– На часы не глянула. Но, наверное, за полночь уже.
– А дождь ещё шёл?
– Кажись, да. Он с улицы вернулся мокрый,
– Что было дальше?
– Успокоился. Лёг спать. Я тоже заснула.
– Больше он вас не беспокоил?
– Нет. Хорошая травка, она и очищает и закрепляет…
– Ясно. А как они разместились в комнате Коломойцева, там ведь одна кровать?
– Стасик спал на полу. Как солдат – фуфайку под голову, пиджачком прикрылся. Да что там, лето, теплынь.
Несмотря на грозу, душно было…
– До этого случая Залесский оставался у вас когданибудь ночевать?
– Случалось.
– Крепко они выпивали со Станиславом?
Матюшина вздохнула:
– Грешили. Я все Стасику говорю, не доведёт эта водка до добра. Молоды ещё, здоровье надо беречь. Да и деньги какие на неё, злодейку, уходят. А он все только отмахивается. Потом спохватится, – трудно будет. Вон уже с машины сняли, слесарем поставили. Столб объехать не смог.
Хорошо, сам не пострадал. А ведь так можно человека убить или себя покалечить. Ведь какой парень способный…
– Раньше кому‑нибудь из них, Валерию или Станиславу, бывало так плохо?
– У Валерия бывал грех, он слабее Стасика. Это моему все трын‑трава, хоть и пьёт все, что под руку попадётся…
– Что именно?
Матюшина замялась: ~~
– Парень он неразборчивый. Если надо опохмелиться, шарит, шарит по дому, когда, конечно, денег нет на выпивку. Раз у меня примочку от радикулита ахнул… Да‑да.
Светленькая такая и спиртным пахнет. Я для себя сделала.
На водочке. Главное, только я её видела, смотрю, Стасик вертелся, вертелся у меня и вдруг у себя затих. Я подхожу к буфету, а настоечки нет. Испугалась, думаю, парень помирает. Она же только для наружного потребления. Я‑к нему. А он лежит, ну, упокойник, и вс„тут. И скляночка на полу валяется. Я его трясти. А он, это же надо, улыбается, как дите. И говорит: «Богиня моя, я за тебя хоть в огонь, хоть в воду…» Думаю, бредить начал, приходит парню конец… Я ему насильно рвотного. Зубы сжал, не пьёт. Я так и этак. Стасик, мол, сыночек, пожален старуху, ведь что случится, век буду себя проклинать. Нет. Отводит меня рукой… – Евдокия Дмитриевна вздохнула.
– Ну и что? – полюбопытствовал я.
– Да ничего. Проспал часов десять. Встал как огурчик…
– И никаких последствий? – улыбнулся я.
– Вроде нет. Правда, стал жаловаться, волос, мол, на голове лезет… А может, это у него порода такая? Не знаю.
Только после этого случая лекарства, что пользую сама, храню под замком…
– Ещё один вопрос. Залесскому было плохо. А Станислав что в это время делал? Может, помогал другу справиться с дурнотой?
– Что вы! Спал, как мыша. Свернулся в калачик на полу и ни звука. Он выпивши только поначалу храпит. А потом – ни гу‑гу..
– Понятно, – кивнул я. Мне оставалось выяснить последний вопрос. – Евдокия Дмитриевна, говорят, Валерий недавно был в Крылатом.
– Слыхала, слыхала, – закивала Матюшина.
– К вам заходил?
– Нет… Приехал, проведал могилку и тут же уехал…
Стасик мне рассказывал.
– Никаких, значит, дел у Залесского здесь не было?
– Не знаю. – Она внимательно посмотрела на меня. – А вы у Стасика поинтересуйтесь…
Мы закончили все формальности, и я, попрощавшись, ушёл…
– Игорь Андреевич, а с вас причитается, – сказал старик, когда я вернулся домой. И протянул мне конверт.
Распечатал я письмо у себя в комнате.
«Игорь, дорогой! Наконец‑то я решилась встретиться с мужем. Разговор получился трудный. Не буду писать подробности, тебе это, вероятно, неприятно. Кстати, один из его доводов: развод может отразиться на его служебной карьере. Но он обещал подумать. Это уже хорошо. Считаю, что дело на мази. Раньше я не могла даже заикнуться об этом. Мы договорились, что на днях он позвонит. Хочет посоветоваться с адвокатом, как лучше оформить документы.
Я дам тебе знать, когда все произойдёт.
Живу тихо: работа, Кешка. Он страшно ленится учиться. Получил кол (!) по рисованию. Странная у него почемуто психология: даже за тройку боится больше, чем за. единицу. Единица для Кешки – нечто оригинальное и непонятное. Лишила его на три дня телевизора, но мягкое бабкино сердце сводит к нулю всю мою. педагогическую деятельность. Более того, его главный аргумент: «А папа бы мне разрешил…»
В своём письме ты спрашиваешь о Дикки. Он здоров, весел и беспечен. На свою собачью жизнь не жалуется.
У него появилась симпатия. У соседей ниже этажом – болонка. Очаровательное создание. Бедный Дикки не понимает, что болонка ему совсем не пара…
Что ещё написать о своём житьё‑бытьё? Одной из моих моделей платья присвоили Знак качества. Меня премировали.
Была на концерте французской песни. Ансамбль «Менестрели» из Парижа. Полный восторг.
Хоть до Нового года времени порядочно, сообщи, будешь ли на праздники в Москве. Этот праздник я люблю больше всех других. Неужели придётся встречать его одной? Крепко целую, Надя».
Наконец‑то лёд тронулся. В скором времени мы сможем с ней устроиться, как нормальные люди.
Загс, свадьба… Бог ты мой, сколько событий, сколько изменений и метаморфоз предстоит пережить.
Ладно, это переживется. Но дальше предстоит главное.
Она с сыном переедет жить ко мне. То, что с сыном, и то, что ко мне, это непременно. Не могу же я въехать к ним в двухкомнатную квартиру, где живёт ещё мать (тёща!) и брат (кажется, шурин). Моя однокомнатная тоже мала для троих. Что я! В скором времени – для четверых. Иначе я себе и не представлял… В общем‑то, проблема не из лёгких. Придётся сразу хлопотать о двух– или трехкомнатной.
Сколько на это уйдёт времени, одному богу известно.
И денег…
Никогда не задумывался о том, что есть сберегательные кассы. Они существовали в моем представлении только для других. И когда пять лет назад встал вопрос о взносе в жилищный кооператив, я впервые подумал о том, что «хранить деньги выгодно, надёжно, удобно» не умел. Пришлось смирить гордыню и ехать на поклон к родным в Скопин.
Мать выдала мне нужную сумму, хотя их пенсия с отцом вдвое меньше моей зарплаты… Долг я вернул в минимально короткий срок (родители готовы были ждать), так как он жёг мою совесть. И, решив тогда жилищную проблему, опять вычеркнул из памяти сберкассу… Теперь вновь предстоит…
Сколько зарабатывает Надя, есть ли у неё сбережения, я никогда не интересовался. В моем представлении мужчина должен брать жену на полное обеспечение.
Неужели опять ехать к старикам и бить челом? Как ни прикинь, своими ресурсами не обойтись.
И ещё. Понравится ли родителям Надя? После всех их стараний женить меня, после вереницы присватанных молоденьких девчонок заявиться к родным с женой, взятой от другого мужа да ещё с ребёнком… Мои‑то скорее всего поймут, а в городке пойдут суды да пересуды.
Я усмехнулся: ну, что за мысли меня волнуют? Жить мне, а не дяде какому‑то. Что, в конце концов, за дело до скопинских сплетней и болтовни?
Опять же, приглянутся ли Наде мои близкие… Простые люди, можно сказать, деревенские, хотя отец полжизни проработал на фабрике. Да и быт наш почти крестьянский: свой домик, участок в десяток соток, благодаря которому родители ухитрялись кормить семью и овощами и фруктами. Держали птицу, корову. Правда, с коровой расстались лет шесть назад: старикам стало тяжело ухаживать.
Надя родилась в Москве. Моя будущая тёща никогда не работала. Овдовела недавно, получив за мужа хорошую пенсию. Он был директором парфюмерной фабрики. Брат Нади работает сейчас на этой же фабрике инженером.
Сама Надя – ведущий специалист Дома моделей.
И все же мне казалось, что с матерью и отцом они поладят. Будут ли жить душа в душу, не знаю, но уважать друг друга смогут. Потом, мы в Москве, они‑в Скопине.
Летом – родная мне рязанская сторона. ФрукткГ, овощи для Кешки.
Кешка, Кешка… Самый непонятный вопрос. С Надей у нас все как будто ясно и просто. Он же пока был мне чужим и очень близким ей. Ближе, чем кто‑либо на этом свете. Зная его сильную любовь к отцу, наверное ещё более сильную оттого, что отец не с ним, трудно рассчитывать на лёгкую дружбу. И вообще, предвидеть все нюансы нашего общения просто невозможно.
Меня грело одно‑пример Серафимы Карповны. Смогла же она полюбить троих чужих детей. То, что приёмные дети любили старшего лейтенанта и почитали как за родную мать, мне прожужжали уши в УВД края её начальство и сослуживцы. Но такое же ли у меня широкое и доброе сердце, как у Ищенко? Смогу ли я преодолеть «неродное»?
Сможет ли Кешка?
Гадать сейчас трудно. Лучше пока не думать об этом.
Жизнь покажет. Постараюсь, чтобы всем нам троим удалось остаться самими собой. Но в то же время‑необходимыми друг другу.
Залесский в Крылатое на допрос не приехал. Вместо этого от него пришла телеграмма из Одессы о том, что он лежит в больнице, в неврологическом отделении. Телеграмма была заверена главным врачом.
По моей просьбе товарищи из Одесской прокуратуры проверили этот факт.
Действительно, Валерий находился на лечении с диагнозом: «Нервное истощение на почве психической травмы».
Тем временем я ознакомился с деятельностью Ани Залесской в группе народного контроля, кругом её обязанностей и людей, которые по тем или иным причинам могли иметь на неё какие‑то обиды. Мы пришли с Ищенко к заключению, что убийство на этой почве произойти не могло.
Более того, Мурзин по моей просьбе произвёл тщательную ревизию тех участков своего хозяйства, в проверке которых была занята Залесская.
Кроме мелких неполадок и упущений, которые происходили из‑за вечной спешки или неграмотности работников, ничего обнаружено не было. В общем, я не мог ни к чему прицепиться. Сама Рыбкина, хоть баба и бойкая на язык, по всем сведениям, никакого причастия к трагическому событию не имела, а муж её действительно был тихий, честный и скромный человек. И алиби супругов было очень надёжным.
Итак, оставались две версии: незавершённое двойное самоубийство и убийство умышленное.
Кто мог быть близок с Аней? Прежде всего подозрение падало на Ильина. Много дорожек вело к этому выводу.
Его любовь к Залесской, поведение во время учёбы в институте, затем – когда он приехал защищать кандидатскую диссертацию в Вышегодск. И очень меня смущала встреча с Залесской в кафе Североозерска.
Может быть, разочаровавшись в муже, Аня решила всетаки посвятить свою жизнь Ильину? Но слишком крепки были узы, связывающие с Валерием: Серёжка, любовь Залесского, боязнь обидеть, возможно, морально убить его своим уходом… И единственный выход видится Ане и Николаю в том, чтобы обоим‑ей и Ильину‑уйти из жизни.
Убив Аню, Николай не нашёл в себе сил покончить с собой.
А открыть правду боится, потому что следователю поверить в ifee трудно. Одно дело убить по согласию, другоеубить коварно, в корыстных целях.
Если эта фантастическая версия верна – а правда порой бывает такой невероятной, что трудно себе и представить‑и Ильин до сих пор не открыл свою тайну никому, то добиться признания от него будет трудно. Во всяком случае, без серьёзных доказательств это пока не представляется возможным. Уж больно скрытен и упорен Ильин в своих устремлениях.
Никаких серьёзных улик я против него не имел. Начинать же разговор в лоб, зная его натуру, означало впустую тратить время.
Не знаю, подвержен ли Ильин депрессиям, но Аня Залесская, судя по показаниям её мужа, уже однажды в своей жизни помышляла о самоубийстве. Когда потеряла отца.
Может быть, в её последних письмах, которые она писала крёстной или подругам (если у неё имелись таковые), найдётся какая‑нибудь мысль, деталь, фраза, характеризующая смятенное состояние? Я попросил Серафиму Карповну поработать в этом направлении.
И хотелось бы мне получше разузнать, как близко общался с умершей Коломойцев. Слухи, ходившие в селе, что он рисовал Аню обнажённой, передала мне и старший лейтенант Ищенко. Известны же случаи, когда секретарши влюбляются в своих начальников (и наоборот), а натурщица становится супругой художника…
Но прежде чем я снова вызвал его на допрос, узнал интересную новость. Откопала её Серафима Карловна. Оказывается, Коломойцев вовсе не самоучка. Он обучался в художественном училище, однако не закончил его. Был отчислен за систематические прогулы (так руководство училища назвало его пьянки) и в итоге‑за неуспеваемость.
В совхозе он получил прозвище Бородавка. Я размышлял над этим. Почему? Казалось, оно могло возникнуть, будь у него на лице, шее, руке бородавка или родинка. Но ничего такого у Коломойцева не было. Значит, прозвали его так по другой причине. Скорее всего, не любили.
Мне говорили, что трудится он обычно не в охотку, норовит избежать всяких переработок, хотя за них платят хорошо. А как перевели в слесари, когда он лишился водительских прав, тут уж и вовсе обленился. Получает совершеннейшие гроши (с выработки), а все равно откуда‑то берутся деньги на постоянные выпивки. Тоже подозрительно.
Одним словом, когда он опять появился на допросе с неизменной трубкой, холёными бачками, в начищенных сапогах, то ореол некоторой романтической загадочности, привлёкшей моё внимание в первый раз, совсем развеялся.
– Станислав, вы писали портрет Залесской? – спросил я у него напрямик.
– Писал, – ответил он, солидно попыхивая погасшей трубкой.
– На память или с натуры?
– С натуры. Но я его не закончил.
– Почему?
– Не то, что хотелось. Он был задуман как портрет русской мадонны. И виделся мне при зимнем освещении.
Представляете, молодая женщина с истинно славянским лицом, с младенцем на руках на фоне окна. Большого, без занавесок. А сзади – уходящая далеко снежная степь, с синими полутенями, вдали одинокое дерево… Ну разве летом напишешь такое? Хотел писать заново зимой… – Он вздохнул. – Не судьба, значит…
– У вас не сохранился портрет?
– Незаконченный?
– Да.
– Сохранился.
– Вы не можете показать?
Коломойцев склонил набок голову и на мгновение задумался. –
– Вообще‑то, у нас, художников, не принято раскрывать кухню… Но если вы настаиваете…
– Хотелось бы взглянуть.
– Что ж, если вы располагаете временем, я схожу принесу, – милостиво улыбнулся он.
Сбегал домой он довольно бистро. И когда принёс и положил на стол завёрнутый в газету подрамник, мне показалось, что от Станислава слегка попахивает спиртным.
Неужели успел где‑нибудь приложиться? Наверное, показалось… На вопросы отвечал Коломойцев твёрдо.
– Вы поверните к окну, лучше будет видно, – подсказал он, когда я стал рассматривать незаконченную картину.
Коломойцев успел довольно детально выписать лицо.
Обнажённая длинная шея, плечи и грудь были только набросаны карандашом.
– Это вы домыслили? – спросил я, показывая на контуры торса.
– Зачем, – сказал он серьёзно. – С натуры…
– Выходит, Залесская позировала обнажённой?
– До пояса, – кивнул он.
– Как же она согласилась?
Коломойцев пососал мундштук трубки:
– Сначала стеснялась, не хотела. Тут как раз фильм показывали «А зори здесь тихие». Видели?
– Нет.
– Там есть сцена, когда девушки в бане купаются. Валерии её убедил. Ведь мы, художники, видим прежде всего красоту. И только её. А не грубую натуру…
– Выходит, Залесский знал о том, что Аня вам позирует?
– Разумеется. Замысел картины мы обсуждали с ним вместе. Вспомните, мадонны всех итальянцев, Боттичелли, Рафаэля, Да Винчи, – это, сразу видно, южные женщины.
Пейзаж, интерьер. Русская мадонна непременно просилась быть именно северной. Когда я писал, так и чувствовал – не то. Вот и отложил до зимы. Тем более Аня бы сейчас, с ребёнком на руках, смотрелась очень эффектно.
– Когда вы приостановили работу над портретом?
– Давно. В начале июня. Может быть, в конце мая…
– Можно мне пока оставить его у себя? – спросил я, заворачивая подрамник в газету.
– Вообще‑то, я хотел его закончить… – Он замолчал.
И, встретив мой вопросительный взгляд, пояснил: – Валерии просил.
– Когда?
– В последний приезд, – просто ответил он.
Так мы незаметно подошли к вопросу, который я хотел задать, но обдумывал, как это лучше сделать.
– Для чего он приезжал? – спросил я словно бы невзначай.
– Не кошку похоронил, – сурово ответил Коломойцев. – Памятник надо поставить. Так разве здесь приличное могут сделать? Халтура! Работаю над эскизами… Хотелось бы что‑нибудь лирическое. И чтобы проглядывало противоречие, что и есть на самом деле трагедия. – Он помолчал. – В искусстве и жизни.
– Больше у Залесского никаких дел не было? – задал я ему вопрос, как и Матюшиной.
– Обсуждали, где бы могли хорошо выполнить памятник, когда будет готов эскиз… Наверно, придётся мне освоить эту технику…
– По‑моему, – вставил я, – надо иметь специальное образование. Во всяком случае, навык.
– Я занимался. Вспомнить только. Сделать две‑три небольшие вещички. Я обязан увековечить память Ани…
Незаконченный портрет Залесской он согласился оставить мне на время. Я составил протокол допроса. На сей раз записывать показания Коломойцева было легче. Я уже свободней разбирался в его ужасной шепелявой дикции.
Когда Коломойцев читал протокол, я ещё раз внимательно пригляделся к нему. Но не мог обнаружить ни на лице, ни па руках ни одной бородавки. Даже родинки. Почему же прилепили парню такую неприятную кличку?
После яшинского заключения в ходе дальнейшего расследования необходимо было приготовиться к сюрпризам.
И вот следующий пришёл из Института судебных экспертиз, где я побывал перед последним отъездом из Москвы.
Заключение, в частности, гласило:

«От следователя по особо важным делам при Прокуроре РСФСР советника юстиции Чикурова И. А. на исследование поступила обложка школьной тетради с одним двойным листом в линейку производства Каменогорской бумажной фабрики Ленинградской области ГОСТ 12063‑66, артикул 1080. На разрешение экспертизы поставлен вопрос:
1. Имеются ли на страницах обложки и двойного листа тетради отпечатки какого‑нибудь текста, оставленные в результате писания на других страницах?
После исследования обложки и двойного листа при помощи четырехобъективного редуктора эксперты пришли к следующему заключению: на первой странице двойного листа в линейку обнаружены вмятины, оставшиеся, очевидно, от текста, выполненного на другой бумаге, которая соприкасалась со страницей. По характеру следов можно предположить, что писали карандашом или шариковой ручкой, так как нажим был почти равномерен, чего не наблюдается при написании перьевой ручкой.
Экспертам удалось восстановить текст:
«Мой любимый! Я любила тебя так, как никого и никогда не любила. Полюбила со дня нашей первой встречи.
По ты раскрылся не сразу. Тогда я не понимала, что тебе для этого нужно время, и сомневалась в тебе, потому что ты говорил, правда шутя, что не женишься на мне. Наверное…»
На других страницах двойного листа в линейку и на страницах обложки следов и вмятин, которые бы указывали на то, что поверхность бумаги соприкасалась с другими, на которых выполнялось письмо, не обнаружено…»

Любому человеку стало бы ясно, что это‑набросок письма Залесской, обнаруженного после её смерти.

«Мой милый! Я любила тебя так, как никого и никогда не любила. Ты же со дня нашей встречи держал свои чувства как бы на тормозе. Тогда я ещё не понимала, что тебе трудно раскрыть свою душу и сердце до конца. Ты сомневался во мне, а я сомневалась в тебе. Ты иногда говорил, не знаю, шутя ли, что не женишься на мне. Но все же я верила, что мы будем вместе, потому что любила…»

Прежде всего следовало разобраться, каким образом следы текста оказались именно на первой странице двойного листа?
Скорее всего, Залесская открыла тетрадь и стала писать, как писала бы на уроке‑с первой строчки. По каним‑то причинам написанное ей не понравилось. Она вырвала лист и уничтожила. С ним, естественно, выпал и последний (вторая половина).
Таким образом, получалось: мне попал в руки ВТОРОЙ и ПРЕДПОСЛЕДНИЙ ЛИСТЫ.
Когда она снова принялась за письмо, то стала действовать разумнее: вырвала двойные листы ИЗ СЕРЕДИНЫ.
Вот почему окончательный вариант дошёл до нас не на ВЛОЖЕННЫХ один в другой, а на СЛОЖЕННЫХ друг к другу листах.
Более того, писала она его, отложив тетрадь в сторону.
Этим и объясняется тот факт, что на других страницах двойного листа и на обложке отпечатков не было.
Приходилось лишь сожалеть, что Залесская не подкладывала под листы тетрадь. В таком случае можно было бы выяснить, был ли ещё набросок.
Почему ещё? В целой тетради двойных листов шесть.
Как мы знаем, три ушло на последний вариант. Один – испорчен, другой – остался в обложке. Итого пять. Судьба шестого не известна. Не исключено, что его использовали раньше и к событию он никакого отношения не имеет…
Я изрядно повозился, прежде чем восстановил картину действия Залесской. Растерзал и исписал несколько тетрадей, пока не нашёл самое разумное и простое объяснение.
Итак, Аня писала письмо, тщательно все обдумывая и анализируя. Ни в коем случае не наспех. – У неё было время.
Ещё. В наброске текста, восстановленного экспертами, не было помарок.
Возможно, что, между первым и последним вариантами прошло время. Может быть, часы, а может быть, и дни. Она колебалась: писать или нет? Или обдумывала, как лучше составить письмо? Это тоже важно.
Если говорить о стиле изложения, второй текст более энергичен, закончен. Написанный тоже без исправлений, он говорит о решительности автора, о его эмоциональном настрое.
Итак, предсмертное письмо является плодом каких‑то размышлений и колебаний. А не актом отчаяния в состоянии аффекта… Выходит, событие, происшедшее в ночь с восьмого на девятое июля, подготавливалось заранее.
Но кем? Кто был второй человек? Соучастник? Или убийца? Кто он? К этим вопросам и сводились все мои поиски.
Буквально сразу после получения заключения экспертизы открылся ещё один свидетель с любопытными сведениями. Так как он был несовершеннолетний, учился в третьем классе, то допрос вёлся в присутствии его классного руководителя.
Вот протокол показаний.

«Перед началом допроса присутствующему педагогу, классному руководителю Шульц Г. И. разъяснили её права и обязанности, предусмотренные ст. 159 УПК РСФСР.
В соответствии с ч. 3 ст. 158 УПК РСФСР Кыжентаеву Б. Е. разъяснена необходимость Правдиво рассказать все известное ему по делу.
Свидетель показал: «В субботу вечером восьмого июля я возвращался к себе домой от приятеля Валерки Пимкина, у которого смотрел по телевизору многосерийный фильм „Адъютант его превосходительства“, так как наш телевизор не работал.
Проходя мимо забора Залесских, я заметил, что в крайнем левом окне горит свет. Через окно был виден мужчина.
Он сидел за столом в куртке и шляпе. Разглядеть лицо я не успел, так как лил дождь и я шёл быстро».

Вопрос классного руководителя Шульц Г. И.:
– Болот, а как ты отличаешь шляпу от других головных уборов?
Ответ свидетеля Кыжентаева Болота:
– У шляпы высокая середина и широкие края. Мой папа такую носит летом. Вся в дырочках. А фуражка с козырьком, Я отличаю их хорошо.
Вопрос классного руководителя Шульц Г. И.:
– Болот, а чем отличается куртка от другой одежды?
Ответ свидетеля Кыжентаева Болота:
– На куртке бывает молния, маленький воротник.
У меня есть куртка из болоньи. Бабушка привезла из Кокчетава. А на пальто пуговицы.
Вопрос классного руководителя Шульц Г. И.:
– Болот, ты хорошо видел лицо сидевшего?
Ответ свидетеля Кыжентаева Болота:
– Нет, лицо я совсем не видел. Он нагнул голову, и я под шляпой не мог разглядеть, кто это.
Вопрос классного руководителя Шульц Г. И.:
– Скажи, Болот, а ты видел, чтобы кто‑нибудь приходил к тёте Ане в куртке и такой шляпе?
Данный вопрос классного руководителя Шульц Г. И. отведён следователем на основании ч. 3 ст. 159 УПК РСФСР.
Протокол записан с моих слов и прочитан следователем вслух.
Право делать замечания, подлежащие внесению в протокол, мне разъяснено. Кыжентаев».
Удалось установить, что в тот вечер по системе «Орбита» Москва показывала фильм «Адъютант его превосходительства». Шла первая серия. И закончилась она без четверти одиннадцать. На следующий день, девятого, отец Болота пригласил к себе Ципова (киномеханик разбирался не только в кино‑, но и в радиоаппаратуре), и тот сменил испорченную лампу в телевизоре, так что мальчик остальные серии смотрел дома. Значит, видеть сидящего человека в доме Залесских (крайнее левое окно – кухня‑прихожая) он мог только именно восьмого, в день убийства.
Насчёт шляпы – тоже как будто можно было верить.
При первом осмотре места происшествия я обнаружил у Залесских старую летнюю шляпу из итальянской (так, кажется, её называют) соломки, принадлежавшую Валерию.
Но в одиннадцать часов он находился у Коломойцева.
Во‑вторых, такие шляпы носили многие работники совхоза.
Когда я слушал показания Болота, у меня перед глазами стоял Ильин. В неизменной кожаной куртке. Замки‑молнии были у ней на всех карманах и посередине. Свидетель почему‑то молнии запомнил. С другой стороны, молния у него вообще ассоциировалась с этой одеждой. Трудно её разглядеть при свете лампочки на расстоянии семи‑восьми метров. А впрочем, ребята, бывают иной раз очень наблюдательны…
Короче, факт крайне важный. Первое упоминание о человеке, который находился в доме Залесских в то время, когда могло произойти убийство.
Из троих мужчин, которые пока, по моим сведениям, имели близкое знакомство с убитой, о двоих я знал, где они находились в ночь убийства. Это Залесский и Коломойцев.
Что делал третий, мне неизвестно.
И поэтому я позвонил Ильину по телефону и попросил, если он свободен, зайти побеседовать. Он сказал, что освободится через час‑полтора.
Я его нетерпеливо ждал. Он пришёл через два часа.
Сухо, скорее для формальности, извинился.
Опять в своей куртке на молниях.
– Когда вы узнали, что произошло с Залесской? – был мой первый вопрос.
– В тот же день, – он ответил быстро, без размышлений.
– Часы не помните?
– Около двух приблизительно.
– Почему вы запомнили время?
– Заехал обедать в столовую.
– От кого вы узнали?
– Не помню. Там только об этом и говорили.
– Вы пообедали, а дальше?
Он помедлил с ответом.
– Я не обедал…
– Вы сказали, что заехали около двух пообедать.
– Я не обедал, – повторил главный агроном тише.
– Почему?
– Кажется, ясно почему…
– Мне неясно. Причин могло быть много. Закрыта столовая, кончилась еда или те блюда, которые вы любите… – Я говорил подчёркнуто размеренным тоном.
– Я не мог есть…
– Куда вы отправились из столовой?
Он мучился. Я это ощущал.
– Я хотел пойти туда… к ним. Но не пошёл. Я вообще не помню, что делал.
– Вы были в трезвом состоянии?
– Совершенно.
– Значит, не помните, как провели несколько часов?
– Не знаю. Я не помню этот день…
– Сколько же времени продолжалось ваше такое состояние?
– Не знаю.
– Вы же были на работе, разговаривали, наверное, с людьми…
– Наверное, разговаривал…
– Хорошо, Николай Гордеевич. А до того, как вы узнали в столовой о случившемся, что делали?
– Был на втором участке. У нас полным ходом шла косовица озимых…
– Итак, до прихода в столовую вы помните, что делали?
– Я уже сказал.
– А как провели ночь, помните?
– Точно сказать не могу.
– Где вы были до этого?
– Не помню… Наверное, в поле.
– Какая была погода?
– Какой это был день?
– Восьмое июля. Суббота.
– Постойте. – Он потёр лоб. – В воскресенье утром я был на втором участке… Там сильно полегли хлеба… Да, дождь. Ночью шёл дождь. Гроза.
– Значит, вечером восьмого во время грозы вы были в поле?
– Не помню.
– Во что вы были одеты?
Он провёл руками по куртке:
– В ней.
– А на голове?
– Шлем. Я ведь на мотоцикле.
– Вы и летом, в поле, в нем ездите?
– Я выполняю правила дорожного движения безукоризненно.
– Хорошо, а если вы на машине?
Он подумал:
– Летом это редко бывает. Тогда вообще без ничего.
– А когда очень печёт?
– В соломенной шляпе, – сказал он.
– Ладно, прошу все‑таки вспомнить, где и как вы провели вечер восьмого июля, – настойчиво повторил я.
Ильин нахмурился:
– Я действительно не помню.
– По вашим словам, вас совершенно выбило из колеи известие о гибели Залесской. Не так ли?
– Да, – он опустил голову.
– Вы, наверное, в связи с этим вспомнили предыдущий день?
– Я не помню, что делал, – повторил главный агроном. – И какое это имеет значение?
– Мне бы все‑таки хотелось знать…
Ильин пристально посмотрел на меня:
– Что вы этим хотите сказать? – Последние слова он почти выкрикнул.
– Успокойтесь, Николай Гордеевич… Мне нужны факты. Убедительные и неопровержимые факты, – как вы провели тот вечер. И чтобы вы их подтвердили…
– Я? – усмехнулся Ильин.
– Вы.
– По‑моему, что‑то подтверждать или утверждать должны вы.
Я проглотил пилюлю. Потому что он был прав: доказывать – моё дело.
– Где вы проживаете? – задал я вопрос.
– Вам это должно быть известно.
– Прошу отвечать на вопрос.
– Я живу в отдельном доме, который предоставил совхоз.
– У вас бывают друзья, знакомые?
– Редко. По существу, я прихожу домой только ночевать. – Он отвечал отрывисто и хмуро.
– И сейчас, зимой?
– Зимой тоже работы хватает.
– А в каких вы взаимоотношениях с соседями?
– Для плохих нет оснований, – буркнул Ильин.
– Вы общаетесь с ними, заходите к ним?
– Общаюсь, как и все люди, но захожу редко.
– Что вы делаете после работы?
– Обычно сплю, – усмехнулся он.
– В семь‑восемь вечера?
– В десять‑одиннадцать, – зло сказал Ильин. – А в период сева или жатвы‑в два‑три ночи. А бывает и так, что вообще не сплю.
– Таких дяей, наверное, не очень много… Неужели не остаётся времени для отдыха, для развлечений?
– Для меня лучший отдых – книга,
– Беллетристика?
– И беллетристика. Что, не верите?
– Из чего вы заключили?
– Потому что я вам одно, а вы… – Он махнул рукой.
– Я выясняю, где вы находились вечером в день смерти Залесской, – сухо произнёс я. – Вы же находились в Крылатом, встречались с какими‑то людьми, что‑то делали. Верно?
– Верно.
– Назовите их, они подтвердят, чем вы занимались вечером восьмого июля.
– Лично я не помню. – сказал он упрямо. – И ещ„раз повторяю: почему я должен что‑то доказывать?
– Хорошо. Я вам даю на это время. Мы встретимся ещё. – Он было поднялся. – Подождите. Сейчас закончу оформлять протокол, распишетесь.
Ильин уселся снова. Я писал, стараясь изложить беседу как можно подробнее. Ильин прочёл протокол. Молча поставил на каждой странице свою подпись. Принимая от него документ, я спросил:
– Николай Гордеевич, помните, как вы осенью взялись подвезти в район одну женщину?
– Помню, – сказал он. – И что?
– Вы знали, что это моя жена?
Он посмотрел мне прямо в глаза и спокойно ответил:
– Я узнал, что эта женщина приезжала к вам, только тогда, когда она села в машину.
Я молча кивнул. Не знаю, как он понял моё молчание.
Потом он добавил:
– Элементарное внимание к человеку, оказавшемуся в чужом городе. Наверное, москвичам это кажется диким…
Я могу идти?
– До свидания.
Холодно кивнув, Ильин вышел. Я ещё раз внимательно прочёл протокол допроса.
Доводы главного агронома меня мало убедили. А с другой стороны, может быть, он в самом деле запамятовал?
Мне припомнилась съёмка для телевидения в кабинете Эдуарда Алексеевича. Замначальника следственного управления прокуратуры республики не замечал, что каждые полчаса в метре от него бьют часы. Изо дня в день… Работа Ильина однообразна. Поля, заседания, комбайны, сеялки. Дни мало чем отличаются друг от друга.
Если он не виноват, восьмое июля могло потонуть в потоке будней.
Если не виноват…
Но почему он упорно не хочет пойти мне навстречу? Без причины ничего не бывает…
Ищенко приехала в совхозную гостиницу ночью, с последним автобусом из района.
Она нетерпеливо стряхнула в коридорчике снег с шубы и вошла.
– Вижу, у вас что‑то важное? – пригласил я сесть Серафиму Карповну. – Может, чаю с дороги?
– Спасибо. Попью дома.
– Ну тогда‑выкладывайте.
– Не знаю, может, это и пустой номер… Вот. – Она протянула мне бумажку.
«Савчук, Федор Тихопович, 1948 года рождения. Разыскивается по подозрению в убийстве. Скрывается под фамилией Данилов, Федор Евграфович. Приметы: рост средний, брюнет, волосы волнистые, глаза карие, худощав. Особые приметы: на мочке правого уха родимое пятно величиной с горошину, на безымянном пальце левой руки наколка в виде кольца…»
– Какое отношение имеет к нам Савчук? – спросил я, закончив читать.
– Может быть, и не имеет, – сказала Серафима Карповна. – Только он работал в совхозе летом. Сезонно.
– Под какой фамилией?
– Данилов. Позвонила из РОВДа в бухгалтерию совхоза. Они, конечно, покряхтели – кому охота возиться в таком ворохе бумаг, – но справочку дали. Действительно, работал такой.
– Позвонили бы мне, я сам бы поговорил с бухгалтером…
– А если ошиблась? Вас от дел отрывать…
– Дело‑то общее, Серафима Карповна. Такие деликатности ни к чему… Какое убийство?
– Официантку ресторана в Алма‑Ате в городском парке нашли.
– Чем совершено убийство?
– Ножом. Множественные ранения в области шеи,
– Понятно. Когда?
– В апреле этого года.
– Значит, дело расследуется прокуратурой Казахской ССР. – Я спросил» Серафиму Карповну, так ли это. Она подтвердила.
Появление на сцене нового человека с таким «хвостом»
заставило меня крепко задуматься. Недаром многие сельчане, даже Емельян Захарович, как в один голос заявляли:
убийство мог совершить только чужой человек.
– Хорошо бы узнать подробности… – размышлял я вслух.
– Ранение в области шеи… – произнесла Ищенко.
– Конечно, определённая аналогия имеется. Правда, там нож, здесь – бритва…
– Опять же, молодая женщина.
– Все это так, Серафима Карповна… Кем он работал здесь?
– Разнорабочим на строительстве коровника.
– В какой период?
– С третьего июня по шестое июля.
– А Залесскую убили восьмого. При чем здесь он?
Серафима Карповна пожала плечами:
– Это шестого он получил расчёт. А сколько времени пробыл ещё в Крылатом, неизвестно.
– Резонно, в общем‑то. Ну что ж, займёмся ещё и Савчуком‑Даниловым…
Наутро я зашёл к Мурзину.
– Кто у вас ведает делами строительства? – спросил я у директора совхоза.
– Зама по строительству не имею. По положению. Вот и приходится следить самому. Вообще‑то, наблюдать поручено главному инженеру, но это такая штука, нужен глаз да глаз.
– Кто обычно вам строит? Ну, подрядчики…
Емельян Захарович засмеялся:
– Кому не лень, тот и строит. В генеральный план мы до конца пятилетки не вошли, так что строим хозспособом.
В управлении говорят: деньги дадим, а лимита на стройматериалы и рабочих нет. Вот и выкручивайся, Мурзин.
Верно я говорю?
– Вы коровник закончили в этом году?
– Дай‑то бог осилить в будущем.
– Рабочих откуда брали?
– Студенты в основном.
– Строительный отряд, по путёвке комсомола?
– Если бы! Сами договорились.
– И хорошо строят?
– Я уж на качество смотрю сквозь пальцы. Лишь бы стены были, крыша, пол. Какая у них может быть квалификация? Никакой. Да и мы больших претензий предъявлять не можем, потому что с материалами туго. Залили, к примеру, фундамент, а когда кирпич завезём, одному богу известно. Кирпич завезли – оконных и дверных коробок нет.
Вот и работают студентики через пень‑колоду.
– Как же вы им заработок гарантируете?
– В совхозе работа всегда найдётся. Я имею в виду, по строительству. Заложили силосную башню, ток расширяем, дождевальную установку на плантации задумал. Обстраиваемся, короче.
– Распыляете средства, так, кажется, это называется, – пошутил я.
Емельян Захарович развёл руками:
– Ведь все надо. Верно я говорю? И коровник, и силосная башня… – Он вздохнул. – II клуб не мешало бы новый. Конечно, можно тихонько сидеть и ждать, когда там решат, – он ткнул пальцем вверх. – А там думают: раз молчат, не просят, значит, все есть. Более того, раз все есть, давай‑ка план увеличим.
– А когда просишь?
– Тоже увеличивают, – улыбнулся директор совхоза. – А е другой стороны.» продукции действительно больше нужно. Население растёт, растут запросы. Верно я говорю?
– Но ведь вам помогают?
– Конечно, помогают! А как же без этого? Но не всего хватает… Особенно стройматериалов. Строимся интенсивно.
А ведь, с другой стороны, хорошо, что строимся, верно я говорю?
– Хорошо, – засмеялся я. – Ну, давайте снова вернёмся к коровнику.
– Он у меня вот здесь, – Мурзин хлопнул себя по шее. – Будет висеть ещё и висеть. А дело очень нужное. Хотим механизацию разворачивать. Знаете, какая это трудоёмкая штука‑доение, например? Кажется, чего там, водит доярка руками – вжик‑вжик и готово. А на это часы уходят. Теперь аппараты доильные ставим. Но ведь какая история: аппараты, оказывается, хоть и быстрее доярки, но коровы хуже отдают молоко. Приходится додаивать руками.
– Так что же лучше?
– Телёнок. Вот самый хороший аппарат. Я недавно прочёл в одной книжке: оказывается, когда корову сосёт телёнок, у неё появляются какие‑то биотоки. Попробовали во время доения аппаратом создавать у неё эти биотоки искусственно. Хорошо доится, чертяка. Вот хочу написать учёным, чтобы нам прислали такую аппаратуру. А как в старый коровник ставить новую технику, а? Верно я говорю?
– Конечно. Строить действительно надо. Но вы хоть людей, которые приезжают на временную работу в совхоз, знаете?
– В каком это смысле?
– Паспорта проверяете, интересуетесь личностью?
– Конечно, для этого есть отдел кадров.
– И у строителей?
– Обычно имеем дело с бригадиром.
– Но можете кого‑нибудь и не знать, не так ли?
Емельян Захарович почесал затылок. Вопрос я поднял щекотливый.
– Конечно, каждого не проверишь.
– А если у вас работает преступник?
– Хоть черт, хоть дьявол, лишь бы рабочие руки, – засмеялся Емельян Захарович. – Я его буду держать на работе до тех пор, пока милиция не посадит в каталажку.
– Тогда вы окажетесь в укрывателях.
– Понятно, понятно, – кивнул он. – Я шучу, конечно.
По правде говоря, – серьёзно сказал он, – село не город.
В городе больше строгости. Порядок, короче, суровый. На завод или фабрику поступаешь, будь добр, все документы – по самой правильной форме. Я согласен с вами, на деревне у нас проще по этой линии пройти. А с другой стороны, людей мало, их запомнить легче и уследить за нарушением. Верно я говорю?
– Да, в деревне человек на виду. Вы ребят из строительной бригады всех знали?
– Как будто всех, – неуверенно сказал директор.
– А Данилова помните?
– Данилов, Данилов… Это кто же? Студент?
– Нет, не студент.
– Не помню.
– А главный инженер?
– Поговорите с ним. Он должен вспомнить. Строителей‑то было всего человек двадцать, не больше…
Главный инженер припоминал временного работника, строившего с бригадой студентов коровник, долго и мучительно.
– Какой он из себя хоть? – спросил он.
– Среднего роста, тёмные волосы, вьются. На безымянном пальце левой руки наколка‑кольцо, – перечислял я приметы Данилова.
Главный инженер вытирал лоб платочком. У него было жарко. Да я еше насел…
– Данилов, Данилов. Федор, говорите?
– Федор.
– Студент, говорите?
– Данилов не студент.
– Тьфу, забыл. – Наконец он не выдержал, поднял телефонную трубку: – Тонь, зайди ко мне. – А мне пояснил: – Комендант.
В кабинет вошла молодая женщина. В меховой безрукавке и в валенках.
– Тоня, вот товарищ следователь интересуется… Студентов в школе ты размещала?
– Я, – испуганно посмотрела она на меня. – Но они не жаловались. Выдали раскладушки, одеяла… С простынями было хуже…
– Не то, – поморщился главный инженер. – Ты такого Данилова не помнишь? Ну, Федьку, чёрный, курчавый… На руке кольцо…
– Наколка в виде кольца, – уточнил я.
– Помню, – обрадованно закивала женщина. – Как же не помнить! Только он попрежь студентов рассчитался и уехал.
– Вот видите! – повернулся ко мне главный инженер. – Мы всех работников знаем. Временный или постоянный, а учёту подлежит… Тонь, ты скажи прямо, что это за птица Федька Данилов? – снова обратился он к своей подчинённой.
– Только честно…
– Простите, – сказал я ему, – не буду вас отвлекать от дел. А мы побеседуем у меня.
– Пожалуйста,"пожалуйста, – с готовностью согласился он.
Комендант Тоня имела хорошую память.
– Вообще‑то, он парень не шибко примечательный. Тихий из себя. Что ему ни сделаешь, все хорошо. На гитаре играл. Наш артист, то есть завклубом, из студентов какойто ансамбль составил. Да вы спросите Ципова. Они по вечерам в клубе собирались.
– И Данилов?
– Он тоже в этой компании. Пели – прямо за душу брало.
– Когда он уехал?
– Рассчитался и уехал.
– Сразу?
– Нет, – произнесла комендант уверенно, – дня дватри ещё болтался в совхозе.
– Итак, – уточнил я, расчёт Данилов получил шестого июля, и вы говорите, что после этого он находился ещё несколько дней в Крылатом.
– Находился.
– Попробуйте вспомнить точнее. Вы выдавали ему постельные принадлежности?
– Обеспечили, а как же. Матрац, подушка, банковое одеяло…
– Когда он их сдал?
– Этого сказать не могу. Как раз история с воспитательницей случилась. К строителям я не заглядывала несколько дней. Потом ещё Емельян Захарыч взбучку дал за питание на полевых станах… В общем, все грехи на Тоню…
О Данилове и забыла. Поинтересовалась, правда, через недельку. Уехал, говорят. Ну, уехал так уехал. Постелька его свёрнутая лежит в уголке. Словно и не было человека…
После разговора с комендантом я дал задание Ищенко подробней разузнать о тихом, малозаметном парне, работавшем со студенческой бригадой. В Томск полетело отдельное требование с просьбой допросить ребят, которые строили летом в совхозе коровник. В тот же день я пригласил к себе через участкового инспектора Линёва киномеханика Ципова. Он также охарактеризовал Данилова‑Савчука как ничем не примечательного человека. Ещё я выяснил, что по просьбе Залесского несколько ребят, в том числе и Данилов, ездили в район на смотр сельской художественной самодеятельности. В маленькой комнатке заведующего клубом висела грамота районного комитета комсомола и отдела культуры райисполкома, которой был награждён вокально‑инструментальный ансамбль «Ритм» совхоза «Маяк».
Награда, полученная на районном смотре, была «обмыта» в доме Залесских всеми участниками выступления.
Я решил съездить в район. Во‑первых, форсировать через прокуратуру проверку данных о Данилове‑Савчуке, а заодно познакомиться с Юрием Юрьевичем, инспектором отдела культуры райисполкома. Он был на вечеринке, устроенной у Коломойцева после «вернисажа», и у Залесского после возвращения ансамбля «Ритм» с грамотой райкома комсомола.
Зашёл к Мурзину попросить машину. Он что‑то подсчитывал, щёлкал костяшками счётов, листал документы, подшитые в нескольких папках‑скоросшивателях.
– Трудимся? – спросил я.
– Работаем. – Емельян Захарович минут пятнадцать отчитывал кого‑то по телефону, казалось забыв о моем присутствии. Положив трубку, он сказал: – У вас в городе как: что‑нибудь возникает – начинают обдумывать, согласовывать, прикидывать. Одним словом, решать. Верно я говорю? А у нас решать некогда. Нам надо действовать. Земля ждать не может. Задержался хоть на один день с уборкой – хана дело. Ей, пшеничке, наплевать, есть у Мурзина запчасти, для техники или нет. Или, возьмём, подходит зима. Вот‑вот снег ляжет. А коровник не покрыли. Это я к примеру. Мурзин опять же должен не решать, а крыть коровник. Скотине не объяснишь, что фондов нет и другое прочее. Верно я говорю? Так и крутимся. Вы по делу?
– Машину бы мне, до района, – сказал я. После таких слов было не очень удобно его просить.
– Пожалуйста, Игорь Андреевич, берите. – Он вдруг сам замялся: – Хочу одну штуку вас попросить, раз уж вы в районе будете.
– Ради бога, – сказал я.
– Пустяк. Отдать одну бумагу. И все дело.
– О чем разговор.
– Ну вот и хорошо. Спасибо вам заранее. – Он протянул мне сложенный пополам листок. – В отдел сельского строительства. Заявка на шифер. Весной надо коровник крыть, а нечем. Готовь сани летом… Верно я говорю?
– Мне нетрудно. С удовольствием выполню ваше поручение.
В Североозерске я первым делом связался со следователем по особо важным делам при Прокуроре Казахской ССР и попросил его по возможности выслать мне копии некоторых документов по делу Данилова‑Савчука.
Потом я направился в райисполком, потому что он был в соседнем здании. Весь отдел культуры располагался в одной большой комнате. И почти все его сотрудники, я не знаю, сколько их числилось по штату, отсутствовали. Через канцелярию мне удалось найти инспектора Юрия Юрьевича. Инспектор действительно выглядел очень молодо. Но я специально называл его по имени‑отчеству, а не по фамилии, что он принимал как должное.
Остренький носик, волосы на пробор, маленький круглый подбородок, торчащие уши, очки. Ни дать ни взять – старшеклассник‑зубрила.
Я начал разговор о Залесском.
– Хороший организатор, с перспективой, – отозвался о нем Юрий Юрьевич. – Вот два примера. Проработал завклубом меньше полгода, а провёл два таких интересных мероприятия, – как выставка самодеятельного художника и организация вокально‑инструментального ансамбля… Заметьте, с выходом в районную прессу. О выставке Коломойцева писала наша газета. А ансамбль «Ритм» получил от райкома комсомола диплом. Это кое‑что говорит о Залесском как о человеке, который умеет поднять таланты на селе.
Я представил себе инспектора на трибуне. И невольно улыбнулся.
– Конечно, для Москвы это не звучит, – смутился он, – но для нас‑достижение. Честное слово, вы бы посмотрели, как работает большинство сельских клубов!.. – Юрий Юрьевич замолчал.
– Нет, нет, я не могу вам ничего возразить.
«Самобытность» Коломойцева мне была известна. Как и совхозный ансамбль «Ритм». Но я не стал опровергать инспектора культуры. Не для этого я встретился с ним.
– Юрий Юрьевич, вы, кажется, были у Коломойцева после выставки и ещё в доме Залесских на небольшой вечеринке по случаю присуждения грамоты совхозному ансамблю на районном смотре?
– У Коломойцева был действительно. Не больше часа.
Торопился на автобус. Ну а насчёт вечеринки у Залесских…
Знаете, силком затащили в машину после выступления ансамбля. – Он виновато развёл руками: – Пришлось поехать. А что?
– Нет, я ничего плохого в этом не вижу.
– Студенты, боевые ребята… – выпалил он улыбаясь.
– Вот хочу о чем спросить: помните ли вы среди ребят из ансамбля Федора Данилова?
Инспектор долго двигал очки средним пальцем вверхвниз. Наконец извиняющимся тоном сказал:
– Не помню.
Я показал ему фотографию, распространённую милицией. Он внимательно рассмотрел её. Вернул мне.
– Да. Один из участников ансамбля.
– Он тоже был на вечеринке у Залесских?
– Они все там были.
– Вы не заметили, как он вёл себя в тот вечер?
– Если бы вы не показали фотографию, я бы его и не вспомнил. Не выделялся. Ребята играли, пели. Все вместе.
Потом разошлись. Им ведь с утра на работу.
– А по отношению к жене Залесского, Ане?
– Ничего не могу сказать.
Мы ещё некоторое время побеседовали с ним. Ничего интересного для следствия инспектор отдела культуры мне больше не сообщил.
Я отправился выполнять просьбу директора совхоза.
Меня направили с бумажкой Мурзина к самому начальнику. И когда девушка‑секретарша недовольным тоном спросила, кто я такой, посматривая на часы и явно давая понять, что вряд ли меня примут под самый конец рабочего дня, я машинально сказал:
– Следователь по особо важным делам при Прокуратуре РСФСР.
Надо было видеть, с какой резвостью упорхнула она за обитую дерматином дверь.
Через мгновение оттуда появился сам хозяин кабинета и, пропустив вперёд, любезнейшим образом устроил меня в кресле у стола.
– Слушаю вас, товарищ следователь… – начальник отдела сельского строительства присел рядом на стул.
– Собственно, – сказал я, – меня попросили доставить к вам бумагу. Так сказать, по пути, оказией… – И протянул ему листок.
Он пересел на своё место во главе стола.
– А какие претензии у товарища Мурзина? – с опаской спросил начальник отдела. – Мы его заявки по мере сил удовлетворяем. Но сами понимаете, фондов не хватает.
По лимиту приходится иной раз отказывать…
– Да никаких претензий, – сказал я. – Просто просили передать. Я, понимаете, в район ехал. Вот и все.
– Значит, шифер. Если просят, надо людям помочь… – Он поставил на заявке свою резолюцию, нажал кнопку звонка.
В кабинет вошла секретарша.
– Колотова срочно ко мне.
Девушка замялась:
– Ушёл.
– Тогда Лившица, – нетерпеливо приказал начальник отдела.
– Вы же сами послали его на базу.
– Мог бы уже вернуться. – Он недовольно постучал карандашом по столу. Потом повернулся ко мне: – Сами понимаете, конец рабочего дня. Но передайте товарищу Мурзину, что все будет в порядке. Пусть завтра переводит деньги и может забирать. А я лично прослежу, чтобы не было задержки. Знаете, у нас отдельные товарищи любят поморочить голову…
– Благодарю вас. Извините, что оторвал от дел.
– Какие могут быть разговоры! Вот наше дело, – он потряс в воздухе мурзинской заявкой. – Помогать хозяйствам…
И проводил меня до самого порога.
Меня мучил вопрос: кого видел Болот Кыжентаев на кухне Залесских? Кто он, человек, сидевший за столом в куртке и соломенной шляпе?
Куртка и шляпа… Это очень много и очень мало. Человек сидел один. В каком он был состоянии? Размышлял, переживал, может быть, читал… Удивительно, мальчик запомнил такую деталь, как застёжки‑молнии, а лица не заметил. Странно…
Я поинтересовался у коменданта Тони, не имел ли Данилов‑Савчук куртки и шляпы. Она помнила, что обычно он носил полосатую шёлковую трикотажную тенниску, пиджак и кепку. Но у других ребят‑строителей куртки были.
А у бригадира – соломенная шляпа. Зная артельную жизнь, можно было предположить, что Данилов позаимстковал на один вечер у кого‑нибудь куртку и шляпу. В этом ничего невероятного нет.
Мои подозрения по поводу него усилились после того, как пришёл ответ из Томской прокуратуры. Из показаний студентов, которые работали летом в совхозе на строительстве, выходило, что Данилов влился в бригаду уже на месте, в Крылатом. Причину, почему он приехал на заработки именно в «Маяк», никогда не объяснял. Особенно в компанию никому не набивался, но и не сторонился, когда студенты устраивали общие гулянки. Ночевал в школе, где строителей определили на жительство. За исключением двух или трех раз. Последний раз отсутствовал за десять‑двенадцать дней до гибели Залесской. По обыкновению, никто из ребят не интересовался, где Данилов проводил ночь. Над ним шутили, говорили, что, вероятно, тут замешана какаянибудь девица. Он не отпирался, хотя и не подтверждал.
В ночь с восьмого на девятое июля, когда произошло убийство, пришёл поздно, часов в двенадцать, вымокший и слегка навеселе. Студенты только что сами возвратились из клуба, где по случаю субботнего дня Ципов проигрывал магнитофонные записи модных танцев. Данилов взял гитару и стал играть. Его товарищи по бригаде попросили прекратить: всем поутру рано вставать на работу. Он сказал:
«Тоска смертная, даже душу нечем согреть». И улёгся спать. На следующий день, когда студенты вернулись, с работы, Данилова не было. Больше он не появлялся.
Помимо его поведения в день убийства Залесской я обратил внимание ещё на две детали. У бригадира строительной бригады был штык от австрийской винтовки, который он использовал вместо ножа для резания хлеба, колбасы и вскрытия консервных банок, Данилов несколько раз просил подарить ему этот штык, в крайнем случае продать или обменять на что‑нибудь. Но бригадир так и не согласился.
Второе. Участвовать в районном смотре Данилов отказался категорически. И только после того, как Залесский долго упрашивал его и пообещал помимо вечеринки для всего ансамбля (за выступление в районе) выставить лично ему две бутылки водки, Данилов уступил.
По словам самодеятельных артистов, Данилов хорошо пел песни под гитару.
Из материалов, полученных из Прокуратуры Казахской ССР, мне было известно, что Данилов имел судимость, отбыл срок в колонии, где тоже участвовал в художественной самодеятельности. Мотивы убийства официантки оставались невыясненными. Данилова‑Савчука видели с ней раза два. Близким знакомым он ей не был.
Схожая ситуация. Может быть, психически ненормальный, маньяк?
Но пока его не нашли. Да и мы с Серафимой Карповной не имели прямых улик, подтверждающих причастность Данилова‑Савчука к гибели Залесской.
Стараниями Североозерского РОВДа было установлено, что его видели возле автовокзала 9 июля. Дальше следы опять терялись. Страна наша так велика и столько в ней дорог – автомобильных, водных, воздушных, что он мог находиться где угодно. В тундре, в горах, на море, в тайге, в степи. Или, что тоже вероятно, где‑нибудь рядом.
Да, личность Данилова‑Савчука оставалась у меня на подозрении.
В последнее время я все чаще и чаще вспоминал наш разговор с Иваном Васильевичем. Особенно слова Шейнина. Не знаю, предполагал ли мой бывший начальниц, что я попаду, и довольно скоро, в ту самую ситуацию, когда мне потребуется выдержка, изобретательность и воля. Дело Залесской пока что приносило только неожиданности. Я им занимался уже более двух месяцев, а истина все ещё находилась под семью замками… Конечно, до отчаяния не дошло и руки у меня не опускались. Но слишком много загадок. Собранные сведения пока не выстраивались в цельную картину. Дело виделось пока что грудой наваленных в кучу событий и фактов. Оставалось одно: искать, думать, проверять одну догадку за другой…
…Наконец речушку Чарысуйку, протекающую недалеко от Крылатого, прочно сковало льдом. В полыньях женщины полоскали бельё. Когда‑то я был «моржом».
Мои миндалины не шалили, и я позволил себе раза два искупаться в ледяной воде. Это видели пацаны, катавшиеся на санках с пригорка, и вскоре молва о чудачествах московского следователя расползлась по всему совхозу.
Савелии Фомич как‑то заметил мне, что не следует этого делать. И не по соображениям здоровья, а так… ещё взбредёт кому‑нибудь в голову написать куда следует… Я высказал старику, что ничего предосудительного в моем купании нет. Он вздохнул и произнёс,
– Глядите сами, Игорь Андреич, я только предупредил. Вот вы и без шапки ходите…
Больше мы на эту тему не говорили. Вскоре после этого я обнаружил на своей кровати в совхозной гостинице чтото завёрнутое в газету. Мягкое. Развернул. Мохнатая шапка‑ушанка из серого кролика. Рассмотрел со всех сторон.
Ни штампа фабрики, ни ярлычка с ценой. Не хватало мне ещё получать анонимные подарки…
Я тут же позвал Савелия Фомича. Он зашёл ко мне с несколько виноватым видом, но в то же время довольный.
– Чья это шапка? – спросил я у него.
– Не обижайте старика, Игорь Андреич, от всей души…
Для вас старался…
– Я не могу принять подарок, – сказал я сурово.
– Так ведь не покупная. Сам шкурки выделывал.
А моя старуха сшила. Гляжу, как вы по морозу с непокрытой головой ходите, аж жалко смотреть. Вот, думаю, надо сообразить шапку. В магазине такую не купите.
– За внимание спасибо. – Я снова завернул ушанку в газету и вручил сторожу. – Но прошу больше мне ничего не дарить. Иначе обижусь всерьёз…
Савелий Фомич смутился. И вышел с таким огорчённым видом, что мне стало жаль старика. Я подумал даже: может быть, зря обидел его. Он мне вроде не подчинённый, по делу не проходит даже свидетелем. С другой стороны, в деревне ничего не утаишь. Хватит с меня истории с приездом Нади.
Старик действительно больше ничего не дарил. Я вскоре забыл об этом случае, потому что еше больше закрутился в работе.
Вызывал ещё раз Завражную. Она заметно пополнела.
И теперь уже меньше обращала внимания на свой глаз, почти не пыталась скрыть недостаток. Держала она себя раскованно, спокойно. Передо мной сидела совсем другая женщина, чем та, которую я впервые увидел в кабинете заведующей детским садом. Беременность преобразила её.
– Маша, меня интересует вот какой вопрос. Дней за десять – двенадцать до гибели ничего не изменилось в поведении Ани?
– Как будто нет.
– Может быть, она была чем‑то расстроена?
– Дайте вспомнить.
Завражная некоторое время сидела, скрестив руки на животе, перебирая концы платка, укрывающего ей плечи.
Я смотрел на неё и почему‑то отчётливо представил себе Надю, если бы она вот так же, как Маша, была в положении. Любопытная ситуация: Надя, стройная, изящная, ревниво оберегающая талию, и – беременная!
Я поймал себя на мысли, что думаю о том, о чем совершенно неподходяще думать в данный момент.
– Нет, – сказала Завражная. – Приходила каждый день на работу, нормально трудилась, вспоминала Серёжку.
Иногда говорила о том, кто у неё будет – девочка или мальчик.
– А о личных огорчениях?
– Обыкновенно. Муж там с приятелями выпил. Огорчительно, конечно…
– Так. А помимо этого, может быть, что‑нибудь необычное?
– Необычное, необычное…
– Да, что не касается мужа, детей.
– У неё все касалось лишь Валерия да Серёжи. Хотя из себя и видный был Валерий Георгиевич, но тоже мужик.
Приятели… А где приятели, там выпивка. А это может привести к нехорошему. Дом у них был открытый. С одной стороны, хорошо: люди любили, а с другой – приятели разные бывают. И дурные…
– Постойте, она жаловалась на то, что у них бывают плохие люди?
– Как вам сказать? Высказывала, конечно.
– О ком‑нибудь конкретно говорила?
– Например, Коломойцева не очень жаловала. Он Валерия подбивал на выпивку. Особенно в последнее время.
Обидно, конечно. Она в положении, а муж пьянствует. Да наверное, не только с ним.
– Ас кем ещё, она не говорила?
– Ещё у них бывал, правда редко, из района какой‑то Юрий Юрьевич.
– Она вам жаловалась?
– Недовольная была. Помню, незадолго до смерти, может, за неделю, пришла вечером. Опять, говорит, этот тип приехал.
– Какой тип?
– Не знаю. Говорит, тип.
– Погодите, погодите, попробуйте вспомнить точно, как это было. Зачем она пришла к вам?
Мне показалось, Завражная смутилась.
– Ну, она иногда просто так заглядывала. Поболтать.
Подруги все‑таки…
– А почему вам запомнился именно этот вечер? – Я чувствовал, Мария чего‑то не договаривает.
– Она попросила опять… – Завражная опустила голову.
– Что?
– Икону…
– А откуда у вас?
– От бабки несколько осталось…
– Кто‑нибудь верует в семье?
– Да, – тихо ответила Мария. – Мать. Я с ней раньше спорила, а теперь… – она махнула рукой. – Получается, дочь – комсомолка, а мать…
– Вы говорите, попросила опять. Выходит, Аня и раньше обращалась к вам с той же просьбой?
– Да. Валерий однажды заходил, ему одна особенно понравилась. Но мама не хотела расставаться с ней… А я бы вс„отдала. Тем более Валерий интересовался ими как произведениями древнерусского искусства. Так он говорил…
И выбрал небольшую, тёмную всю… – Она замолчала.
– Продолжайте о том вечере, – попросил я.
– Ну я намекнула мамане. Не знаю, что на неё нашло, говорит, отдай, мол. Если человек интересуется, надо уважить. Святое, мол, дело. Аня обрадов. алась. Но я вижу, все равно что‑то не так. Спрашиваю. А она говорит: «Опять этот тип приехал».
– Пришёл или приехал?
– Приехал.
– Так, дальше.
– Я поинтересовалась, чем она недовольна – выпивают, что ли. Она говорит, что не в этом дело. И собирается уходить. Я предложила ей малосольных огурчиков, как раз приспели. Она не отказалась…
– Все?
– Все.
– Залесская потом что‑нибудь говорила об этом вечере?
– Ничего. Наверное, мужики опять сильно выпили. Потому что назавтра Аня ещё шибче была расстроена. Душа, говорит, болит за мужа…
– Скажите, Маша, почему вы раньше не рассказали мне об этом вечере?
Завражная смущённо ответила:
– Не знаю… Забыла, наверное… И ещё‑икона…
А вдруг подумали бы, что мы отдали за деньги… У нас как‑то из милиции приезжали лекцию читать. Предупреждали, что разные жулики скупают старинные иконы…
– И все‑таки надо было мне сообщить.
Она виновато пожала плечами.
После её ухода я проанализировал последние показания Завражной. Что все‑таки было в них ценного?
Участившиеся в последние дни перед смертью Ани выпивки Валерия с Коломойцевым, вечеринка, устроенная для «ансамбля»… Короче, местная богема. Тот вечер был, очевидно, похож на многие.
Икона. Ну и что? Ими многие увлекаются. И Валерий, наверное, тоже мечтал случайно найти какой‑нибудь шедевр. Главное, что это за «тип»? Может, Данилов‑Савчук?
Я решил исследовать до конца эту историю, раз уже она всплыла.
Юрий Юрьевич у Залесских быть не мог: находился в это время в отпуске, на курорте «Боровое».
Тогда я вызвал Коломойцева. Он стал уверять меня, что до рокового дня, восьмого июля, не заходил к Залесским по меньшей мере месяц.
– Я очень уважал Аню, – сказал он. – А ей в последнее время Особенно действовало на нервы, если Валерии выпивал. Выступала против.
– Но ведь и вы с ним выпивали.
– Не скрою, случалось. Но не у них дома.
– А почему же вы зашли восьмого июля?
– Валерий просил. Очень. Я думал. Аня на меня больше не сердится…
– Значит, раньше сердилась?
Коломойцев потупился:
– Видимо.
– Из чего вы это заключили?
– Выступала: «Если вы уж так не можете без бутылки, прошу хотя бы не у нас дома». Я парень смышлёный, намёк понял.
– Когда она это сказала?
– Приблизительно за месяц до этого самого случая, ну, когда ееТо, что он говорил, было похоже на правду. Я представил себе, как мучился он, когда был отлучён от дома своего дружка и покровителя. Вот чем ещё можно было объяснить, что собутыльники встречались на его квартире, нарушая покой и сон Евдокии Дмитриевны.
Тогда кто же был тот, кого Аня назвала «тип»? «Опять этот тип приехал…»
– Что, Залесский увлекался иконами? – спросил я у Коломойцева.
– Не иконами, а настоящей живописью, – поправил меня он. – В церковной живописи были такие же халтурщики, как и в мирской. Но там были и настоящие мастера.
– Ведь один увлекается, например, русской пейзажной живописью, другой – персидской миниатюрой, третий – импрессионизмом. Так что можно, наверное, говорить о собирателях‑икономанах, не так ли?
– Вообще‑то, вы правы, – согласился Коломойцев.
После позора, который я испытал у Ивана Васильевича, оценивая работы его матери, признаюсь, прочёл несколько книг по живописному искусству. Большим эрудитом не стал, нб. чушь пороть никогда уже не буду…
– Ну и как Залесский?
– Особого пристрастия я не заметил. Он мне подарил одну. Работы неизвестного деревенского маляра. Впрочем, как память о нашей дружбе, когда уезжал. Он сам понимал, что иконка не того…
– Она у вас сохранилась?
– Лежит дома…
В тот же день выяснилось, что это была икона, которую Аня взяла у Завражной.
Итак, приблизительно за десять дней до убийства, у Залесских был некто. У него пока не было ни имени, ни облика, ни каких‑либо примет, кроме того, что Аня его недолюбливала. Настораживали слова Завражной, что после его посещения Залесская стала болеть душой за мужа.
Передо мной встал вопрос: стоит ли гнаться за призраком? И может ли иметь он и его посещение отношение к гибели Ани?
Мы с моим предшественником наделали глупостей.
Пусть результаты первой судебно‑медицинской экспертизы были ошибочны. Но и я хорош, повторную назначил не сразу. Это отняло время. Наверное, в Одессу надо было ехать не Серафиме Карповне, а мне самому. Теперь же ехать туда – значило оставить нерешённые вопросы здесь, в Крылатом. А их немало.
Данилов‑Савчук, например. Версия насчёт него пока не доказана и не опровергнута. Ищенко тут тоже пока ничего нового не разыскала.
Короче, сплошные неизвестные. Не разбрасываюсь ли я впустую? Время идёт. Имею ли я право в этой ситуации бросаться на любую подозрительную деталь?
Но поздний приход Ани к подруге и странная просьба подарить икону (нельзя как будто выбрать более подходящую обстановку) необычен. А вообще жизнь супругов? Их брак, появление в Крылатом (цель‑написать роман!)?
Может быть, «странности» для Залесских являлись нормой?
Чужая жизнь не всегда и не во всем понятна. Поди разберись…
Правда, писателем Залесский не был. Во всяком случае, справка, которую я получил из Всесоюзной книжной палаты, утверждала, что ни одна его книжка никогда не выходила в издательствах страны. Он печатался только в одесских газетах. Со своими стихами и заметками. Судя по ним (я получил вырезки и кое‑что из сохранившихся в редакциях оригиналов), Валерий был способным человеком. Со свежими мыслями, лёгким живым слогом. Это понимали и редакторы: сравнивая его рукописи с напечатанными в газетах материалами, нетрудно было заметить, что правили Залесского незначительно.
Писал он неплохо. Наверное, язык был подвешен тоже хорошо. Что ж, для видного парня иметь ещё и такие таланты… Недаром Аня быстро простила его, едва ему стоило приехать в Вышегодск…
Но вернёмся к дружку Залесского, которого Аня назвала «типом». Не он ли сидел в шляпе на кухне в ночь убийства?
Что ни говори, этот человек – ещё одна загадка. Их у меня и так предостаточно.
Когда речь идёт о трудном, запутанном деле, всегда приводится фраза, ставшая даже избитой: преступник обязательно оставляет следы, надо лишь уметь их найти. Словно эти следы отмечены особой краской или на них написано: оставил преступник.
Помню одну фотографию. Отличную художественную фотографию, напечатанную в каком‑то иллюстрированном журнале. Она поразила меня лаконичностью и выразительностью. Городская улица, снятая, видимо, из окна третьегочетвертого этажа. Ни одного человека. Только следы на мокром снегу. Их много. Во всех направлениях. Пересекающихся, петляющих, перекрывающих друг друга. Абстрактный символ человеческих судеб.
Я частенько вспоминаю этот снимок. Занимаясь расследованием, всегда получаешь много информации. Вопрос в том, чтобы отсеять все лишнее. – И учесть, что качество, то есть истинная ценность и достоверность, у многих показаний бывает сомнительным.
В конце концов все сводится к нескольким ясным и чётким вопросам: кто, когда, где, каким способом, с какой целью? И на эти простые вопросы порой ответить очень трудно. Потому что пересекаются, путаются, накладываются друг на друга следы поведения и поступков очень многих людей. И я никогда ещё не встречал преступников, которые ставили бы указатели для следователей – по какой дорожке идти. Правда, попытки скрыть содеянное иногда как раз и разоблачают уголовную личность, но все‑таки они стремятся прежде всего спрятать концы в воду. А кто прячетв более выгодном положении, чем тот, кто отыскивает. Истина, не требующая доказательств…
Короче говоря, поразмыслив так и этак, я все‑таки попросил Серафиму Карповну, загруженную донельзя, посмотреть, нет ли у Залесских друзей в районе помимо инслектора райотдела культуры. Она два дня просидела в Североозерске и вернулась в некоторой растерянности.
– Не пойму, – сказала она, когда докладывала о результатах проверки в райисполкоме, – кто больше виноват:
Ципов или Залесский…
– В чем дело? – поинтересовался я.
–. Райфо однажды проводил ревизию в клубе и обнаружил незарегистрированные билеты на киносеансы. Значит, безотчётные.
– И что?
– Да вот думаю, чья это работа – киномеханика или завклубом.
– А кто отвечает за реализацию билетов?
– Ципов. Но вряд ли это можно сделать, чтобы не узнал завклубом.
– Товарищи разобрались?
– Непонятная история. Ципову объявили выговор, Залесскому‑обратить внимание на слабый контроль за соблюдением правильного оформления финансовых документов…
– Ясно… Да, история некрасивая…
– И ещё… Тоже как посмотреть… С одной стороны, как будто для дела старался, с другой‑опять непорядок.
– Ципов?
– Теперь уж один Залесский. Левые гастролёры.
– Не понимаю. Частные, что ли, предприниматели?
– Да нет, государственные вроде. Но любая гастрольная группа, любой коллектив артистов или один исполнитель имеет право выступать по строго утверждённому маршруту. Некоторые договариваются прямо с руководителями клубов или Дворцов культуры. И работают без разрешения отдела культуры.
– И вы думаете…
– Что заведующие привечают их за красивые глазки?
Нет, здесь прямая возможность заинтересованности:
– Но ведь коллективы законно оформлены. Почему обязательно искать злоупотребления? Можно ведь так понять: заботился о крылаговцах, хотел пошире и поинтереснее развернуть работу.
– Вот и я рассуждаю, – улыбнулась Серафима Карповна, – может, – впрямь болел за совхозных зрителей…
Я не понял, хитрила она или соглашалась со мной.
Скорее, лукавила старший лейтенант.
– А за эти грехи Залесскому сильно досталось?
– Да вовсе ничего.
– Вот тебе на! Прямо богадельня, а не руководящий орган.
– С инспектором отдела культуры захаживали в ресторанчик, – сказала Ищенко.
– С Юрием Юрьевичем?
– Именно. А когда Залесский взял расчёт и уехал, справку ему выдали, И характеристику такую – хоть в замминистра культуры.
– Справку для чего?
– «По требованию».
– Ну и с кем он встречался в районе?
– Больше, говорят, ни с кем не общался. Останавливался даже у этого Юрия Юрьевича, когда ночевал в Североозерске.
– Значит, никакого приятеля, который бы запросто приехал к Залесским в дом, выпивал с ним, в районе не прослеживается?
– Вроде нет.
– Человек, который был у Залесских в конце июня, не мог перенестись в Крылатое по воздуху, – как бы рассуждая вслух, сказал я,
– Если бы знать хоть какие‑нибудь приметы, – вздохнула Ищенко. – А может, проверить по автобазам в районе, в совхозном гараже?
– А если он приезжал на автобусе или на частной машине?
– Это, конечно, хуже, – сказала она. – Но пока проверим то, что доступно…
Не согласиться с ней было невозможно.
Взять хотя бы Коломойцева и Залесского. Оба в сильном подпитии находились в доме Матюшиной. Более того, Евдокия Дмитриевна видела и того, и другого среди ночи, когда Валерию с перепою стало плохо. Казалось бы, алиби точно установлено. Но… Дойти от Матюшиной до Залесских – пятнадцать минут хорошим шагом. Можно ли выйти и вернуться незаметно для тех, кто оставался в доме?
Видимо, можно.
Теперь рассмотрим каждого в отдельности.
Коломойцев. Безвольная натура, подверженная импульсам собственных привязанностей. В основном – к бутылке.
Преувеличенное отношение к своей персоне. Сколько я ни анализировал его поведение, высказывания, у меня сложилось впечатление, что, в сущности, он человек совершенно не самостоятельный. И личина независимой и свободомыслящей личности, как он любит выражаться, есть не что иное, как желание преодолеть, прямо скажем, своё жалкое положение. Художника‑недоучки, раба водки.
По тому, что Аня Залесская его недолюбливала, именно недолюбливала, а не питала более достойного «личности» чувства, например ненависти, можно было сделать вывод, что вряд ли человеком, о котором намекалось в предсмертном письме, являлся Коломойцев.
Но почему Аня согласилась позировать ему обнажённой? Насколько я понял из разговоров с людьми, характеризующими её, Залесская сама вряд ли решилась бы на такое. Тут, несомненно, сказалось давление Валерия с его проповедью широких взглядов. Видимо, она пошла на это, чтобы угодить мужу. Не выглядеть мещанкой, что в его понимании недостойно современного человека. А Валерий, вероятно, использовал это для того, чтобы ещё больше подчинить своему влиянию Коломойцева.
И ещё один факт, говоривший о том, почему подозрения по поводу Коломойцева шатки: решительно все, знавшие его, в один голос твердят, что он пьянеет теперь с очень небольшого количества алкоголя. И очень быстро засыпает.
Причём спать может где угодно – в машине, в гараже на старых баллонах, при любом шуме и гаме. Из двоих приятелей скорее уж Залесский мог встать среди ночи и незаметно отлучиться.
Между прочим, я попытался выяснить, откуда пошло прозвище Коломойцева – Бородавка. Никто не мог объяснить толком. Лишь один из шофёров сказал:
– Бородавка, она бросается в глаза, а ведь штука бесполезная. Можно сказать, некрасивая…
Уничтожающее определение.
Теперь о Залесском. Начнём с того, какие мотивы могли бы заставить его пойти на убийство жены? Ревность? Исключено. Он пять лет слонялся на стороне, не заботясь, соблюдает она верность или нет. По‑моему, забота об этом вообще не занимала его мысли.
Могло ли испугать Залесского рождение второго ребёнка? Сам по себе только этот факт – вряд ли.
Не задумываясь, он бросил жену в первый раз. Пожалуй, в более тяжёлом положении. Одинокую, почти без средств, не имеющую никакой специальности. И теперь знал, что жена не пропадёт. Есть у неё диплом, работа, значит – оправданный достаток, а при упорстве и трудолюбии, в чем нельзя отказать погибшей, – даже хорошее положение.
Короче, он вполне мог надеяться, что если надоест совхоз, Аня, дети, то он сможет уйти без скандала и сцен:
Залесская доказала уже ему свою гордость и самостоятельность.
Для убийства он должен был бы иметь очень серьёзные мотивы. Их я не видел. И ещё его последний приезд сюда.
Ищенко выяснила, что в Североозерске Залесский заходил в мастерскую, где изготовляли плиты на могилы. Его не удовлетворили представленные образцы. В Барнауле Залесский посетил одного армянина, делающего надгробия. Но тот брал за свою работу очень дорого. Наверно, Залесский не располагал такими средствами. Они не сошлись в цене.
Сам факт, что человек приехал за тридевять земель, чтобы отдать дань памяти жены, о чем‑то говорил…
Встречаясь с Мурзиным, я обращал внимание, что Емельян Захарович выглядел последнее время неважно.
Усталый вид, красные глаза. Узнал я обо всем совершенно случайно и от человека, с которым я давно хотел встретиться.
Он появился в совхозной гостинице вечером. Постучался ко мне:
– Можно?
– Пожалуйста, входите, – предложил я.
– Разрешите представиться: я тот самый Зайцев, что на вас жаловался. – Он широко улыбнулся.
– А я несколько раз забегал в райисполком, чтобы лично ликвидировать то недоразумение, – сказал я, предлагая гостю сесть.
– Анне товарищ Червонный говорил. – Он положил руки на стол.
– Не хочу на кого‑то перекладывать вину, но меня тогда подвели, – сказал я.
– Это бывает, конечно, – согласился он. – Недаром говорят: доверяй и проверяй. Я сгоряча, понимаете, сразу в райком…
– Приношу свои извинения. Конечно, получилось не по форме и бестактно…
– Ну ладно, спишем. Обиды обидами, а дело есть дело.
– Да, я хотел с вами поговорить» потому что вы старый работник, бываете здесь часто, знаете совхоз. А мне не мешало бы узнать о взаимоотношениях между людьми, о жизни в «Маяке»…
Зайцев скрестил полные руки на животе, наклонил голову набок, отчего полная его щека легла складками на воротник пиджака.
– Вообще‑то, я действительно наезжаю сюда. Мы с Емельяном Захаровичем бывалые целинники. Вместе приехали. Тридцатитысячники. Только он остался на земле, а меня перетянули в Советы. Мурэин шутил: «Сбежал с трудового фронта…» Я предлагал поменяться.
– А Емельян Захарович? – я принял шутливый тон разговора.
– Говорит, в совхозе и похоронят. Рано ему думать об этом. Если выдержал войну, такому орлу до ста лет жить.
– Но мне что‑то показалось в последнее время, что Емельян Захарович устал, – сказал я.
– Он! Признался сам?
– Нет. Но я вижу.
Павел Евдокимович покачал головой:
– Иногда его мучает ревматизм перед сменой погоды. Но он привык как будто… Наверное, спит мало. Вы бы видели его, когда надо собраться, поднять людей. О чёрных бурях слышали, наверно? – Я кивнул. – Все растерялись, а он нет. Многие не знали, что делать. Емельян Захарович один из первых поверил в науку. Можно, говорит, обуздать эрозию. Как узнал, что Бараев занимается в Шортандах этой проблемой, – к нему. Совхоз «Маяк» стал едва не первым полигоном в районе по проверке идей Бараева… Вот что значит верить! Бараев теперь видный учёный, лауреат Ленинской премии. Кажется, Мурзин до сих пор с ним переписывается… – Зайцев мельком посмотрел на часы.
– Вы спешите?
– Да нет, ещё есть время.
– А отчего же ему сейчас не отсыпаться? Зима. Ни сева, ни жатвы.
Зампредседателя райисполкома усмехнулся:
– Зимой у нас другая страда. Кстати, вы где смотрите телевизор?
– Нигде, – удивился я.
– Как это? – больше моего удивился Зайцев. – Хоккей. Чехословакия – СССР.
Все ясно: болельщик. Выходит, Емельян Захарович тоже. Вот откуда у него красные глаза и усталый вид. Ну и ну…
– Это же, наверное, поздно, – сказал я. – Разница во времени…
– Часа в четыре закончится, – подтвердил он. – А что?
Пуще неволи… Может, вместе пойдём, посмотрим у Емельяна Захаровича?
– Спасибо. Я не увлекаюсь.
Зайцев посмотрел на меня, как на марсианина:
– Это живя в Москве! – Он покачал головой, все ещё не веря. – У вас же там только и смотреть хоккей… Нет, вы действительно не болельщик? А мы тут все выкрадываем время у сна. А как же иначе? Хоккей!
– Сочувствую, – улыбнулся я и развёл руками: – Но…
А сам подумал: если бы показывали по телевизору в четыре часа утра, например, «Ромео и Джульетту» с Васильевым и Максимовой, я бы пожертвовал сном? Наверняка… Как же можно не понять их?
– Мы не отвлеклись? – спросил Павел Евдокимович.
– Нет, не отвлеклись. Я хотел ещё узнать мнение об Ильине.
Павел Евдокимович снова наклонил голову набок. Наверное, привычка.
– Что вам ответить? Одержимый… Взялся, например, даже за то, чего в районе пока никто не делал. Много у нас земель пропадает. Под ненужными дорогами, старыми карьерами. Все это хлопотно. А он действует. По его инициативе принято решение райсовета о рекультивации пустующих земель. Ну, ещё что? – Зайцев немного подумал. – Какой он агроном – говорить ещё рано. Всего один год работает. Хотя план совхоз выполнил.
– А обязательства?
– Немного не дотянули. Вообще, скажу честно, Ильин‑трудный человек: если что не по его‑не успокоится, пока не добьётся. А может, это и к лучшему? – Он улыбнулся. – Емельян Захарович, видать, смекнул: Николай Гордеевич на своём настоять умеет. Вот он его и шлёт на заседания вместо себя… Мурзин, скажу вам, большой стратег.
Он знает, как на начальство действовать, где взять лаской, где человека подпустить… – Зайцев улыбался. В его словах сквозило не осуждение, а одобрение. И у меня внезапно возник перед глазами кабинет завотделом сельского строительства. С какой лёгкостью была подписана бумажка‑заявка на шиферТо, что Емельян Захарович попросил именно меня отнести заявку в отдел сельского строительства, было отлично задумано. Об этом я догадался ещё тогда. Мурзин – стратег! Мне показалось, что под словами «подпустить человека» подразумевался я. Зайцев, вероятно, узнал об истории с шифером.
Он посмотрел на часы и заторопился.
К Мурзину. На телевизор. Ещё раз попытался соблазнить меня, но безуспешно.
Я хотел уже лечь, но в это время в коридоре раздались шаги. Я узнал по походке Ищенко.
Она вошла, румяная с мороза, принесла с собой запах снега. На её торжествующем лице так и пробивалась с трудом сдерживаемая улыбка.
– Был у Залесских гость! – выпалила она с ходу. – Был, залётный. Двадцать пятого июня… Да простите, Игорь Андреевич, что поздно, не успела на последний автобус, пришлось на попутных.
– Что вы, какие могут быть извинения!
– Понимаете, заболталась с парнем. Хороший паренёк.
Умница.
– Этот самый гость?
– Да нет. Шофёр, что его подвёз. Помнит, как будто вчера дело было. Улицу, дом, куда подбросил. Все сходится – Залесские.
– Так‑так‑так, – я заразился её настроением. – Что же это был за попутчик?
– Чудной, говорит.
– А именно?
– Передать на словах трудно. Завтра этот шофёр к вам сам подъедет. А то, знаете, из вторых рук…
– Шофёр где работает?
Старший лейтенант достала бумажку, отстранила подальше от глаз.
– «Спец…», – она махнула рукой, – в общем, какой‑то «монтаж». Фамилия Веселаго Андрей. Действительно Веселаго. Путёвый парнишка.
Я хотел было расспросить подробнее. Но, несмотря на явное удовлетворение, Серафима Карповна выглядела уставшей. Понять её нетрудно: она отыскала иголку в стогу сена.
Куда делся сон! Закрутились мысли, я проворочался чуть ли не до первых петухов.
Веселаго приехал в середине дня. Улыбчивый парень, с казацким чубом, пришлёпнутым ко лбу от шапки. Он мне кого‑то напоминал. Его упругие плечи теснились в костюме, предназначенном, видимо, для особых случаев. Он чувствовал себя в нем неловко. Мал был и воротничок белой рубашки с косо повязанным галстуком.
Я предложил сесть. Парень продолжал улыбаться. Разве что только не подмигивал. Мне было немного неловко.
И ещё смущало ощущение, что мы где‑то виделись. Я думал об этом и не мог сразу собраться с мыслями.
– Ну что ж, товарищ Веселаго, давайте побеседуем.
– Можно, – кивнул он. Солидность и серьёзность обстановки погасили его улыбку.
– Вы часто ездите в Крылатое?
– Через день, считай, не меньше.
– Возите что?
– Сами знаете, цемент.
Теперь настала моя очередь расплыться в улыбке:
– А я вас сразу и не узнал. Значит, быть богатым…
– Я самый. – Он похлопал себя по груди, по коленям. – Как видите, жив, здоров.
– По‑прежнему по двое суток за рулём сидишь? – Я невольно перешёл на «ты». Как со старым знакомым.
– Бывает, – нехотя сознался он. – А что поделаешь?
Приходится.
– Да, техника безопасности, смотрю, у вас не на высоте, – сказал я серьёзно. Он хотел что‑то возразить, но я продолжил: – Все ведь до случая. И геройства тут нет, поверь. Нельзя чьё‑то головотяпство замазывать с риском для своей жизни… О семье подумай.
– За ради неё и работаю.
– И жена терпит, что ты по две ночи дома не ночуешь?
– Терпит. Любая стерпит, когда приносишь в получку столько да ещё маненько…
– А маненько это что, с леваков?
Он нахмурился:
– Я, кажется, с вас, гражданин следователь, ни копейки– не взял. Я сам могу кому хошь подбросить, если кто бедный…
Это был промах с моей стороны.
– Не гражданин, а товарищ следователь, во‑первых.
Во‑вторых, обижаться не стоит. Встречаются ведь и рвачи.
Не так ли? – пытался я выкрутиться. Не очень ловко…
– Может быть, – угрюмо ответил Веселаго. – А подвёз того малого не из‑за денег. Так же, как и вас. Пылишь, пылишь один, а с попутчиком веселее, хоть словом перекинешься…
– Он предлагал деньги за проезд?
– Деньги не предлагал. Натурой.
– Как это?
– На выбор. Хошь, бутылочку такую маленькую спиртного‑коньяк, виски, водка. Или пачку сигарет заграничных. Не хошь‑галстук, а не галстук, так зажигалку.
У него в чемоданчике всякого добра навалом. Как в киоске, что на вокзале.
– Значит, деньги не предлагал?
– Говорит, деньги в наше время ничего не стоят. Бумажки, они и есть бумажки. Чудак! Деньги в кармане, так сам себе купишь все, к чему душа лежит.
– И вы взяли что‑нибудь? – улыбнулся я.
Шофёр смутился, но весело ответил:
– Натурой ведь… Пачку сигарет. Верблюд с негром нарисован.
– «Кэмел», – подсказал я.
– Разве это калым?
– Не можешь забыть? – покачал я шутливо головой.
– Ладно уж, – махнул он рукой. Доверительность была восстановлена. Я почувствовал себя свободнее.
– Не можешь ли ты, Андрей, подробнее описать его внешность?
– Запросто. Пониже вас будет, жидковат. Чернявый.
Золотая фикса спереди на зубах. Держится культурно.
– Как ты это определил?
– На интеллигентность давил. Мы уж сюда подъезжали, к Крылатому. Девчата на дороге. Я сигналю. Не слышат. Высунулся я и, понимаете, по‑нашенски, чего, мол, варежки разинули… Все‑таки у меня не телега, а ЗИЛ, махина, пять тонн груза берет. Чтоб затормозить, прикидываю за сто метров. А он, значит, головой покачал. «Дамы, – говорит, – неудобно». Я оправдываюсь, они, мол, и не услышали. А он опять: «Культура‑это прежде всего для себя самого…»
– Сколько ему лет?
– Сорок будет. Может, чуть поболее. На висках седлна.
– Одет как?
– Дорогой костюмчик. Модный. Плечи вот так, и по бокам, как у баб, прилегает…
– В котором часу вы приехали в Крылатое?
– Ещё не так темно. Часиков в полдесятого.,
– Где он остановил тебя в районе?
– За автовокзалом. Как завернёте, там обычно частники из района стоят.
– А там были машины?
– Не было. Да и кто согласится в такую даль? Обратно возвращаться – посреди ночи приедешь.
– Как он попросился?
– Я, значит, делаю поворот. Смотрю, голосует. Ну, отъехал от перекрёстка на положенное расстояние, встал.
Нет и нет никого. Может, раздумал… Выглянул. Идёт. «До Крылатого, – говорит, – не подкинешь? Не обижу». Я думаю: взять или нет? Страсть не люблю такого подхода. А он уже в машине. Я все размышляю. Ей‑богу, противно, когда тебя за подонка считают. Нужен мне его рубль! А он подми‑гнул мне: «Отдать швартовы». Ладно, думаю, хрен с тобой, поехали…
– Как ты думаешь, в Крылатом он раньше был?
– Не был. Говорит, вези по этому адресу.
– А фамилии, имён не называл?
– Нет. Сказал, что к дружку.
– О чем вы беседовали?
– Какой там беседовали! Молчит. Я спрашиваю: «Издалека?» Он говорит: «Издалека». Ну, я опять, мол, как наши края нравятся? Он что‑то буркнул. Ладно, думаю, не хочешь, набиваться не стану. Едем дальше. Я уж забыл об нем. Он вдруг ни с того ни с сего: «Бабушка есть?» – «Какая бабушка?» Уж не чокнутый ли, думаю. А он: «Обыкновенная, старенькая, родная или родственница». Говорю:
«Есть родная. А что?» А сам все не пойму, к чему это он?
«Верует?» – спрашивает. Ну, думаю, баптист какоИ‑нибудь.
«А шут её знает», – отвечаю. «Иконы старинные имеются?» – «Нет. Но могу поспрашивать». Он говорит: «Не надо. У тебя нет, значит, нет». Помолчали. Скушно. Думаю, может, хоть теперь разговорчивее станет. «На что они тебе, эти иконы?» – спрашиваю. «Интересуюсь», – отвечает.
И все. Понимай так, что не лезь туда, куда не следует. Ну, думаю, ты так и я так. До самого совхоза словом не обмолвились. Подвёз я его к самому дружку, это рядом, свернёшь с шоссе, третий дом, я ведь Крылатое знаю как свои пять пальцев. Он говорит: «Прошу получить за фрахт».
И предлагает свои цацки. Я ему: «Ладно, обойдётся». – «Нет, – говорит,
– надо поддерживать принцип материальной заинтересованности». Не хотелось его обижать. Да и батю решил побаловать. Сам‑то я не курю. Он спрашивает: «Когда назад?» – «Часа через два». Он подумал. «Вот если бы утречком, часиков в пять…» А что мне загорать без дела? «Не могу», – отвечаю. Он махнул рукой. Я уехал.
Между прочим, загорал до самого утра: зажигание забарахлило. Возвращался назад, ещё подумал, не стукнуть ли в окошко. Шесть было. Так и не решился…
– Какого числа ты его вёз?
– Двадцать пятого. Можно по путёвке проверить. И бурильщики подтвердить могут. Я у них ремонтировался…
Уточнив ещё ряд деталей, я отпустил Веселаго, договорившись встретиться с ним в Североозерске, чтобы при его помощи составить в лаборатории фоторобот посетителя Залесских.
Но прежде я связался с прокуратурой Одессы. Так как Залесский ещё болел, я попросил срочно допросить его в больнице по поводу ночного гостя. Это было сделано в минимально короткий срок.
Залесский показал, что вечером двадцать пятого июня к ним домой никто из знакомых и друзей не приходил, тем более не приезжал издалека.
Его ответ насторожил. Неужели Веселаго ошибся? Но адрес, который был показан шофёру?
Может быть, незнакомец приезжал к прежним хозяевам дома, ведь Залесские жили в Крылатом всего полгода?
Выяснилось, что до них домик занимало несколько жильцов. Сначала семья агронома, потом ветеринара, а последнее время, перед Залесскими, шофёра. Люди поразъехались кто куда, найти их было можно, но требовалось много времени…
И все‑таки мне думалось, что «коробейник», как я назвал про себя приезжего, мог приехать именно к Валерию и Ане.
На авось махнуть в совхоз, не зная, живут там ещё знакомые или нет… Не очень согласуется с человеком, судя по описаниям Веселаго, весьма практичным.
И ещё одно обстоятельство наводило на мысль, что он приехал к Залесскому: это морские‑словечки: «отдать швартовы», «фрахт». Валерий ведь из Одессы. Совпадение более чем подозрительное.
Но для чего ему скрывать приезд гостя? Просто так это быть не может. Неужели у него настолько плохая память?
Во всяком случае, надо искать подтверждение тому, что «коробейник» был у Залесских.
Поэтому я вызвал на допрос соседей.
Сначала Рыбкину, ту самую, что имела конфликт с погибшей.
Вот что она показала:

«Вопрос. Часто у Залесских были гости?
Ответ. У них пьянствовали чуть ли не каждую субботу.
А Валерий, тот даже из дому уходил. Я его понимаю, разве с такой женой можно чинно‑спокойно жить?
Вопрос. Почему вы так решили?
Ответ. Все время попрекала его.
Вопрос. Вы сами слышали, что у них происходили ссоры?
Ответ. Своими, собственными ушами. В деревне не спрячешься. А их дом от нашего шагах в пятнадцати, не более.
Вопрос. В чем выражались их неурядицы?
Ответ, Как‑то Залесская сказала мужу, что уйдёт из сада, не хочет работать… Конечно, такая готова сесть на шею мужу. Я считаю, ей не с людьми надо работать, а с бессловесными тварями, тем более не с детьми… Её государство выучило, а она не захотела по своей специальности работать, в полеВопрос. А Валерий заставлял работать её агрономом?
Ответ. Этого я не знаю.
Вопрос. Значит, вы утверждаете, что между супругами Залесскими были ссоры?
Ответ. Были.
Вопрос. Не скажете конкретно, когда?
Ответ. Да хотя бы недели за две до смерти Залесской.
Вопрос. Точнее?
Ответ. Точнее сказать не могу.
Вопрос. Они были дома одни?
Ответ. Не знаю. Мы не бывали друг у друга…
Вопрос. Вы не помните, приезжал ли к ним кто‑нибудь незнакомый, не крылатовский?
Ответ. Я же говорю, что мы не дружили…».

Да‑а, Рыбкина, видимо, никак не могла простить Залесской истории с хлебом…
Соседка с другого края, Раиса Ивановна, дала следующие показания:

«…Жили Залесские культурно. Зайдёшь к ним вечером поговорить, или книжку взять почитать, или там в хозяйстве чего не хватает, приятно смотреть. Валерий с книжечкой на диване, Аня хлопочет над обедом… Начитанный он человек. Про все знает. С таким и поговорить хочется. Анечка, между прочим, тоже образованная была. И простая. Я к ним, как к своим, привыкла. Валерий иной раз в районе по делам бывал, не возвращался к ночи. Дома скушно, я иду к Анечке. Она дверь никогда не закрывала, да и что тут в деревне воров бояться? Вот мы с ней и коротали вечерок.
Чайком угостимся, всякие наши дела обговорим…
Вопрос. А скандалы между ними случались?
Ответ. Скандалов не помню. Что и бывало, так житейское. Милые, говорят, бранятся‑только тешатся.
Вопрос. Значит, вы утверждаете, что ссор у них не было?
Ответ. Какие ссоры? Жили культурно.
Вопрос. Люди у них часто бывали?
Ответ. Бывали. В хороший дом тянутся. А без гостей что за дом? Это уж какие‑нибудь скупердяи или не люди вовсе…
Вопрос. И кто больше бывал? Здешние, крылатовские?
Может быть, какое‑нибудь незнакомое лицо? По одежде, по манерам нездешние?
Ответ. Студенты, что строили в совхозе. И этот, с остреньким носиком, из района. В очках.
Вопрос. Юрий Юрьевич?
Ответ. Да, он. Остальные‑наши. Коломойцев, ЦИПОР…
Вопрос. Вы никогда не слышали, чтобы, например, ночью к их дому подъезжала машина?
Ответ. Нет.
Вопрос. Вы летом спите с открытыми окнами?
Ответ. С открытыми, если нет дождя.
Вопрос. Если бы около их дома остановилась машина, было бы слышно?
Ответ. Думаю, что услышали бы…
Вопрос. Такого случая не помните?
Ответ. Нет.
Вопрос. Вы не знаете, кто‑нибудь захаживал к ним в куртке и соломенной шляпе?
Ответ. Куртки у многих есть. И шляпы. Наверное, заходили.
Вопрос. Кто именно?
Ответ. Не помню.
Вопрос. Валерия Залесского в такой одежде не видели?
Ответ. Видела. У него старая шляпа и куртка была.
В ней он поливал цветы, копался в огороде.
Вопрос. Кто из супругов больше любил ухаживать за участком?
Ответ. Аня больше. Гвоздики любила. Как‑то у неё пацаны оборвали все гвоздики. Переживала. Они с Валерием после этого на ночь оставляли в кухне свет и пугало ставили.
Вопрос. Какое пугало?
Ответ. Приставляли к столу швабру, а на неё вешали куртку и шляпу. Похоже, что человек сидит. Чтобы пацаны не лазили в сад…»

История с пугалом выглядела настолько невероятно и просто, что я сразу не поверил этому.
Насчёт «коробейника» я так ничего у соседей и не выяснил. Но зато, кажется, прояснилось одно белое пятно: показания Кыжентаева, мальчика, видевшего мужчину в доме Залесских вечером, в день убийства.
Чтобы покончить с историей, доставившей мне столько хлопот, я провёл следственный эксперимент.
В освещённом окне кухни все ещё пустующего дома Залесских выставили пугало в куртке и шляпе. И Болот Кыжентаев признал в нем того самого «мужчину», которого видел в день убийства. Вызвал я на допрос и старушку, что жила через дорогу и была понятой при моем первом осмотре места происшествия.
Она тоже подтвердила, что Залесские прибегали к «уловке с чучелом» – чтобы не покушались на их цветы.
Так была развеяна улика, которая путала мне все карты. Ларчик открылся просто…
Я все думал, как «коробейник» уехал из Крылатого.
Первый автобус уходил в райцентр в восемь тридцать. Но, по‑видимому, гость Залесских хотел выехать пораньше, если просил Веселаго на обратном пути подскочить часиков в пять.
Если он не отправился автобусом, значит, опять воспользовался попутной машиной или его подвёз кто‑то из местных.
Ищенко выяснила, что Станислав Коломойцев ночью двадцать пятого июня машину в гараж не ставил. Иногда совхозные шофёры оставляют транспорт возле дома, чтобы пораньше отправиться, куда надо.
Более того, Коломойцев приехал на ток двадцать шестого в одиннадцать вместо семи часов утра.
У меня возникла уверенность в том, что отвозил «коробейника» именно он. Если надо было скрыть посещение гостя, Станислав подходил для этого случая лучше других: для Залесского он свой в доску.
…Коломойцева в гараже не оказалось. Он не появлялся второй день. И все же я отправился к Матюшиной, чтобы встретиться с Коломойцовым. Мело. Мороз пощипывал уши и нос, и я с тоской подумал о том, что в такую погоду Станислав вряд ли удержится от соблазна выпить. Люди, подобные ему, рады любому поводу. В дождь – от мокроты, в мороз‑от простуды, в жару‑от дремоты. Если парень будет хоть чуть‑чуть навеселе, о допросе не может быть и речи. Не имею права. А мне непременно хотелось поговорить с ним как можно скорее. Я стал с особой силой ощущать, как бегут минуты, часы, дни, как уплотняется время.
На половине Коломойцева горел свет. Я постучал с «парадного» крыльца. Через двери глухо прозвенели бубенцы.
Открыла Евдокия Дмитриевна. И когда я спросил, дома ли постоялец, она ответила с благоговением:
– Известное дело, дома. Художничает.
Я облегчённо вздохнул. Если Станислав занимается живописью, то, скорее всего, трезвый.
Так оно и оказалось. Он поспешно встал от мольберта, вытирая руки о тряпицу в разводах всех цветов радуги. Хозяйка удалилась на свою половину. Мне показалось, что она задержалась у дверей. Потом на другой половине воцарилась абсолютная тишина.
Коломойцев вытер той же тряпкой стул и предложил сесть, что я и сделал, с опаской посмотрев на сиденье. Сам он пристроился на кровати.
– Рисуете?
– Работаю, – скромно сказал он.
– А освещение? – показал я на довольно тусклую лампочку.
– Ничего, рисунок набрасываю. В цвете доделаю днём. – Он машинально пододвинул мольберт к стене, чтобы я не мог видеть набросок.
Помолчав, я спросил:
– Станислав, мне нужно уточнить у вас кое‑какие вопросы… Кого вы‑подвозили в район утром двадцать шестого июня?
Коломойцев пожал плечами:
– Двадцать шестого июня? Не помню… Какой это был день?
– Понедельник.
– Понедельник, понедельник… – Он виновато хлопал глазами. – Давненько, надо припомнить…
– Припомните, пожалуйста. Вы опоздали из‑за, этого па ток.
Он снова пожал плечами, как бы говоря: «Мало ли я опаздывал на работу…»
– Бывало так, чтобы вас кто‑нибудь просил отвезти в Североозерск? Я имею в виду‑частным образом?
– Ну, попутно, – смутился он. – Если еду, почему не взять?
– Нет. В данном случае вас попросили сделать это специально.
– Я не имею права использовать машину в личных целях. – Он подчеркнул слово «машину». В его произношении оно прозвучало «масыну».
– Станислав, вы же понимаете смысл моего вопроса.
– Может быть, действительно подвозил, – задумчиво произнёс он. – Напомните хоть внешность.
– Лучше, если вы вспомните сами.
– Не тот ли стильный мужчина с чемоданчиком? Европейский шик. Напоминает фокстерьера… – неуверенно произнёс Коломойцев.
Все‑таки у Станислава глаз художника. Сравнение любопытное.
– Чем?
– Где надо, подстриженный, где надо‑обрубленный.
Породистый человечек. Или сделанный. Не знаю.
– Расскажите, пожалуйста, как все это происходило?
– Что именно?
– Каким образом вы взялись его подвезти? Подробней.
– Машину я оставил на ночь у ворот, потому что приехал поздно. А с петухами‑опять в поле. Выхожу утром, какой‑то гражданин прохаживается.
– Назовите время.
– В шестом часу это было. Я сажусь в машину, он подходит. Просит отвезти в Североозерск. Говорит, что опаздывает на самолёт, а первый автобус уходит в полдевятого. Я, конечно, отказываюсь. Уборка. Он не отстаёт. Я ему предлагаю вместе поехать на ток, загрузиться зерном и – в район. Не успел я глазом моргнуть‑он уже в кабине.
Я тронул. Выехали на шоссе, он выступает:. «Капитан, ты романтик?» Я спрашиваю: «Почему капитан?» Он смеётся:
«Вылитый капитан. Например, сэр Джеймс». Это, наверное, за то, что баки ношу и трубку курю. Он продолжает: «Дорогой сэр, а не поднять ли нам фок‑брамсель и не махнуть ли сразу в Североозерск?» Я попытался насчёт того, что зерно, мол, идёт, урожай. Бог его знает, как он умеет в душу влезть. Выступает: «Да теперь в России человек не стоит и понюшки табака. Центнеры, гектары, проценты.
А ты хоть помирай – нет до тебя никакого дела». Знаете, как бывает порой, проймёт до самого сердца. Жаль его стало. Думаю, может, действительно позарез надо человеку.
Повёз прямо в район. До самого аэропорта. Он так благодарил, так расчувствовался, что подарил зажигалку. – Станислав открыл тумбочку, пошарил в ней, достал небольшой изящный цилиндрик из прозрачной пластмассы. – Французская. Газовая. Горючее, правда, вышло, а заправить негде.
– За поездку заплатил?
– Вот, только это. Выступал, что деньги, как вода, утекут, а вещь останется.
– Он назвал себя?
– Нет.
– Говорил, к кому приезжал в Крылатое?
– Нет.
– А почему он выбрал именно вас?
– Откуда я знаю. Случайно, наверное.
– А к Залесским он не мог приехать? – спросил я.
Коломойцев искренне удивился:
– Он бы отрекомендовался, что от Валерия. Проще разговаривать. Если он очень спешил, думаю, Валерий сам бы подошёл ко мне и попросил отвезти дружка в район…
Похоже, Коломойцев не врал.
Прямо какая‑то дьявольски точно рассчитанная конспирация. Залесский знал, что Коломойцев вряд ли откажет (думаю, что помимо французской зажигалки «коробейник»
презентовал шофёру и бутылочку спиртного), но все было сделано так, что тот не догадался, чьего гостя вёз. Выходит, Залесский не доверял Станиславу…
– Что он вам ещё преподнёс из своих припасовконьяк, виски, водку? – спросил я.
– Действительно, – растерялся Коломойцев. – Я забыл сказать, что он сунул мне сувенирную бутылочку коньяка.
Маленькую, пятьдесят грамм. – Станислав низко наклонился к тумбочке и долго возился там, перебирая вещи. – Куда‑то девалась…
– Ладно, бог с ней. В пути он не просил вас о чем‑нибудь, не интересовался чем‑либо?
– Вроде нет.
– Хорошо. А теперь вопрос о другом. Когда вы пришли к Залесским утром девятого июля, не припомните, что было в кухне? Вы ведь прошли через неё?
– А что там могло быть?
– Какие вещи, что где лежало…
Коломойцев посасывал трубку, так и не выпустив её изо рта после того, как изобразил «сэра Джеймса».
– Было прибрано. Стол пустой. Что ещё, что ещё… Какие‑то вещи на табуретке.
– Какие именно?
– Точно не помню. Кажется, плащ. Нет, старая куртка.
И шляпа. Когда мы сидели с Валерием и ждали милицию, я, помню, вертел её в руках…
Значит, убийца сложил чучело на табуретку.
При составлении протокола я особое внимание уделил описанию внешности ночного гостя. Предстояло составлять фоторобот…
Меня смущало, что Залесский скрыл от Станислава знакомство с «коробейником».
«Ищенко объяснила это тем, что незадолго до того у приятелей была небольшая размолвка. Выяснилось, что Коломойцев только что закончил картину для клуба. Пейзаж. Колхозное поле. Работу принимал завклубом. Ципов сказал, что Стасик поспорил с Валерием насчёт каких‑то денег.
Когда Серафима Карловна изучила в районе некоторые документы, оказалось, что Коломойцев через Юрия Юрьевича (а значит, и Залесского) получал аналогичные заказы в других хозяйствах. Счета оформляли через бухгалтерию как за текущие производственные работы.
Это уже было серьёзное нарушение. И не подготовить представление в райком я не имел права. Я знал, что не для того приехал в Североозерский район. Однако это уже было моё, следователя, дело.
Да, милую компанию сколотил вокруг себя Залесский…
Я свёл в Североозерском РОВДе двух шофёров‑Коломойцева и Веселаго. При их помощи был составлен словесныи портрет и фоторобот таинственного гостя Залесских.
На этот раз очень пригодился художественный навык и глаз Станислава. Особенно при монтаже фоторобота.
Андрей путался, когда надо было охарактеризовать ту или иную часть лица.
«Коробейник» выглядел приблизительно так: мужчина на вид лет 40–45, южного типа. Волосы тёмные, с сединой, средней густоты, слегка вьются, зачёсаны на пробор (справа), баки до нижней линии челюсти, лицо овальное, профиль слегка выпуклый, лоб высокий, узкий, прямой, слегка скошен, нос‑средней высоты и ширины, спинка носа прямая, тонкая, кончик носа круглый, брови длинные, тонкие, овальные, с сильно опущенными хвостиками, глаза круглые, горизонтальные, под глазами небольшие мешки, рот средней величины, губы тонкие, углы рта слегка приподняты, подбородок узкий, овальный, выпуклый, с ямочкой посередине, уши слегка оттопырены, правое ухо овальное, противокозелок выпуклый, мочка узкая, слитная.
По этому словесному портрету и был составлен фоторобот.
Повозиться пришлось изрядно. Я больше доверял Станиславу. Помимо всего прочего он видел «коробейника» при дневном освещении.
Андрей Веселаго, увидев окончательный вариант, сказал: «Теперь здорово смахивает».
Вдруг объявился важный свидетель. Настолько же важный, насколько и неожиданный. Я встречался с ним ежедневно. Чаще всего просто не замечал. Молоденькая жена участкового инспектора Галя Линёва, секретарша Мурзина.
Она пришла в кабинет главного зоотехника, который я все ещё занимал в связи с отсутствием такового в совхозе.
Линёва села без приглашения и, запинаясь, произнесла:
– Игорь Андреевич, можно с вами поговорить?
– Мы уже говорим, – улыбнулся я, все ещё теряясь в догадках о цели столь необычного визита. Может, хочет похлопотать за своего мужа? При чем здесь я? Он в системе МВД, я‑в прокуратуре… Она выкручивала себе один за другим пальцы на левой руке и все собиралась с духом. – Говорите, Галя, – подбодрил я её.
– Скажите честно, Николаю Гордеевичу… Вернее, вы Николая Гордеевича… – Она замолчала.
Вот уж не ожидал, что она заговорит о нем. Неужели это ход Мурзина? Нет, не похоже.
– Ну, Галя, что вы хотите спросить? – попытался я помочь ей справиться с волнением. Или же собраться с мыслями, не знаю.
– Это, конечно, нехорошо, я понимаю… – Она опустила глаза. – Я нечаянно подслушала ваш разговор с Емельяном Захаровичем.
– Подслушивать, разумеется, некрасиво. Но вы же говорите, что нечаянно…
– Честное слово! – Она произнесла это как «честное пионерское» Только что не отсалютовала. – Дверь была неплотно закрыта… Вы приказали… попросили не пускать пока Николая Гордеевича в командировку… Он нужен для следствия. – Голос у Линёвой дрожал. И я не мог понять, отчего она собирается расплакаться: из‑за Ильина или потому, что подслушала.
А что, если она знает содержание и других наших бесед? Неприятно такое узнать. Ругать её? Но она же пришла «с повинной».
– Воспитанный человек, когда знает, что ему не следует слушать чужой разговор, прикрывает плотно– дверь, – сказал я сдержанно.
– Я только один раз. И не в этом дело. Все равно никому не сказала. Ильин каждый раз уходит от вас‑на нем лица нет… Я же не какая‑нибудь дура… И Женя, мой муж, иногда рассказывает про свою службу… Понимаю…
– Что вы, Галя, понимаете?
– Я к вам давно хотела прийти. Я знаю, где был Николай Гордеевич в ту ночь…
– В какую? – спросил я.
– Когда Аню Залесскую убили…
Меня, как говорится, словно обухом по голове ударили.
Но я постарался сказать ей ровным, спокойным голосом:
– Насколько я понимаю, вы хотите дать показания по всей форме?
Она спросила, посмотрев на меня умоляюще:
– А нельзя без бумаги? Я вам все расскажу, а вы…
– Нет, Галя, так нельзя. – Я достал бланк протокола.
Она обречённо кивнула:
– Тогда пишите. – Подумала и добавила: – Если так надо… А кто имеет право читать?
– Никто из посторонних.
– А работники милиции? – тихо спросила она.
– Я вам сказал. Никто.
Я стал заполнять форму пункт за пунктом. И когда дошёл до образования, у меня в авторучке кончились чернила. Достал из ящика пузырёк, он тоже оказался пуст.
Трагикомическая ситуация. Передо мной сидел свидетель, который собирался прийти столько времени, наконец решился, и вот на тебе! Как в мелодраматическом фильме.
Хоть плачь, хоть смейся. В самый интересный момент у следователя кончаются чернила в ручке, и свидетель так и не решается дать важные сведения…
– Я сейчас принесу чернила, – предложила Галя, видя моё затруднительное положение.
– Позвоните, пусть кто‑нибудь принесёт нам, – сказал и. Мне и впрямь почудилось, что она вдруг уйдёт и больше никогда ничего не скажет.
Галя набрала номер:
– Анастасия Ильинична, будьте добры, принесите в кабинет главного зоотехника бутылочку чернил. Для авторучки. – Она спросила у меня, прикрыв рукой микрофон: – Фиолетовых или синих?
– Синих.
И пока несли из отдела кадров чернила, мы сидели и молчали. Мне показалось, прошла вечность, пока несли чернила… Вот что показала Галя Линёва:

«…В июне на летние каникулы приехала моя подруга Люба Шульга, которая учится на втором курсе Томского университета. Как‑то она зашла ко мне на работу в контору и увидела там главного агронома Николая Гордеевича Ильина и попросила меня познакомить её с ним. Он ей поправился. И чтобы они могли ближе подружиться, мы договорились с Любой устроить восьмого июля у неё дома вечеринку, как будто по случаю её дня рождения, куда пригласить и Николая Гордеевича. Приглашён был также и Рудик Швандеров, который работал в совхозе в бригаде студентов‑строителей. Мы пришли с Рудяком часов в семь.
Дома у Любы никого не было. Её отец и мать угхали в Североозерск.
Николай Гордеевич приехал на мотоцикле около десяти часов, привёз бутылку шампанского и шоколадный набор.
Он извинился, что задержался на работе. Мы сидели приблизительно до часу ночи. Слушали пластинки, немного танцевали. Когда мы с Рудяком собрались уходить, то увидели, что Николаи Гордеевич уснул, прямо сидя на диване.
Люба сказала, что будить его не надо, пусть немного отдохнёт. Мы со Швандеровым ушли, а Ильин остался. На следующий день Люба рассказала, что Ильина она не будила.
Он, по её словам, проснулся часов в пять и тут же уехал…»

После протокола мы ещё говорили с Галей «не для протокола».
Девушкой Ильин так по‑настоящему и не увлёкся, хотя Люба страдала по нему. Щекотливость ситуации мне была понятна… Обстоятельство усугублялось тем, что отец Любы – секретарь партбюро совхоза… Провести ночь оди:! на один с девушкой… Для деревин слишком предосудительно.
Поэтому Ильин и молчал.
Я подумал, что у Гали была и своя причина таиться.
За два месяца до свадьбы прийти с приезжим студентом к подруге, провести у неё с ним чуть ли не всю ночь… Наверное, Женя Линёв очень ревнив…
Насколько в деталях правдивы показания Гали, судить трудно. Главное, алиби Ильина как будто бы доказано.
Я злился на Ильина и понимал причину его скрытности. Прямо рыцарь из романов Дюма.
Я заверил Галю, что сведения, которые она сообщила, не узнает никто, кому знать не следует. В том числе и её муж…
Показание Линёвой подтвердил тот самый Шавырин, сосед Савелия Фомича, которого сторож просил меня вызвать на допрос.
Шавырин работал истопником в бане. В четыре часа утра девятого июля он шёл «разводить пары». Возле двора секретаря партбюро стоял мотоцикл с коляской. По всем приметам – главного агронома.
Странно только, что истопник был до того перепуган, что я едва не заподозрил его в нечестности. Вдруг Шавырина подговорили? С виду он какой‑то пришибленный, согнутый, в латаных валенках, в старой, потёртой фуфайке…
Не дожидаясь ответа Томской прокуратуры, которая должна была по моей срочной просьбе допросить Любу Шульгу и Рудика Швандерова, я вызвал Ильина.
Забегая вперёд, скажу, что Люба и Рудик, за исключением незначительных деталей, рассказали то же, что и Линёва…
Когда явился Ильин, я без всякого предисловия спросил его:
– В котором часу вы ушли из дома Шульги?
– В четыре семнадцать, – ответил он, даже не моргнув.
– Почему такая точность?
– Когда проснулся, посмотрел на часы. Я вообще люблю точность.
– Почему вы отказывались сообщить о таком важном факте? Это же ваше алиби.
– Вы его доказали сами. – На лице Ильина промелькпула усмешка. А может, удовлетворение.
– Если уж заниматься казуистикой, то вы, кажется, давали подписку о том, что несёте ответственность за дачу заведомо ложных показаний… Значит, обманывали, когда говорили, что не помните, где провели ночь с восьмого на девятое июля. – Он хотел что‑то вставить, но я его остановил:
– Вы всё помните. Четыре семнадцать…
– В этом вопросе я готов признать свою вину.
Я отложил ручку:
– Николай Гордеевич, вы, кажется, альпинист?
– Бывший. Уже года четыре, как не ездил в альплагерь. Да и не знаю, когда теперь выберу время. Наверное, уже дисквалифицировался…
– Хорошо, все равно поймёте. Как это у вас называется – идти в связке?
– Да, так.
– Представьте себе, что один из альпинистов решил вдруг на самом опасном месте, так сказать, выбыть из связки. Обрезать верёвку, связывающую его с товарищами.
Как это называется?
– Самоубийство, – сказал он спокойно.
– По отношению к себе‑да. Л каково остальным?
– Могут погибнуть тоже. Смотря каким он идёт.
– Теперь вы можете понять, чего стоило ваше молчание? Пз всей картины жизни Ани выпадало одно звено, вы…
– Но ведь я…
– Подождите, дайте мне закончить. Чтобы доказать вашу невиновность, у меня ушло много времени. Понимаете, может, по вашей вине где‑то совершено ещё одно преступление. Я вас не пугаю. И говорю самым серьёзным образом. – Я замолчал.
– Мне казалось, что моё… наши отношения с Аней сугубо личные и к делу не относятся. Да какие там были отношения… – Он махнул рукой,
– Николаи Гордеевич, вы же не знаете, что такое работа следователя. Вы неспециалист. Представьте себе, вам, главному агроному, который из многих составных должен найти неизвестное, ответить на вопрос, когда и что сеять, метеорологи дают неправильную сводку или вообще молчат.
Гадай, мол, сам. В какое положение вас поставили бы, а?
Вот и вы за меня решили, что я должен знать, а чего пет.
Ильин передёрнул плечами. Разговор задел его за живое.
– Откровенно хотите?
– Опять за своё. Я вас упрекаю за неоткровенность, а вы…
– Мне казалось, вы меня ловите на чем‑то…
– Недаром говорят, если ничего не можешь придумать лучше правды, говори только её… Ведь – вы были близким Ане человеком… Во всяком случае, понимающим и любящим. Находились рядом в тяжёлое время…
– Давайте не будем об этом, – прервал меня Ильин. – Да, у меня все не выходило из головы, помните, вы говорили, будто я ночевал у Ани, помните? Прямо как хозяин в своей квартире. Та история, иу, когда я утром умывался.
Вспомнил я. Действительно умывался. После того, как наколол дров… Но ведь вы бы мне не поверили…
– Почему же? Неужели вы думаете, что я не умею отличить правду от лжи? Тогда грош бы мне цена в базарный день… Если уж откровенничать, – улыбнулся я, – вам я действительно раньше мало верил. Сейчас склонен больше.
Он невесело усмехнулся:
– Значит, не до конца…
– А ведь вы действительно мне не все ещё открыли.
– Что я должен ещё рассказать? – нахмурился Ильин.
– Хотя бы то, зачем вы встречались с Аней в кафе.
За бутылкой сухого вина…
– Я люблю иногда выпить стакан сухого. У нас дома на Кубани свой виноградник. И домашнее вино подаётся к обеду, как, например, лимонад или квас…
– Так вы встретились, случайно?
– В Североозерске – да. А потом пошли перекусить.
– И о чем вы беседовали?
– Игорь Андреевич, прошу вас, не надо. – Впервые у него были умоляющие глаза. – Это действительно сугубо личное. – Он вздохнул: – Что могло быть, чего не могло…
Вот о чем мы говорили.
И опять стена. Единственное, что я выяснил, так это то, что во время разговора ни о ком, даже о своём муже, не говоря уже о третьем лице, Аня не вспоминала.
Я решил не бередить его память. А к воспоминаниям об Ане Ильин относился свято.
Итак, из числа подозреваемых он был вычеркнут. Но как фигура в игре– пока нет.
Самой загадочной, самой важной для раскрытия истины фигурой мне представлялся теперь «коробейник». Действительно, приезд его в Крылатое предшествовал тревожному состоянию Залесской, а потом наступила её смерть.
Слишком загадочный он человек. Я ловил себя на мысли, а не завораживает ли меня именно эта загадочность?
Нсли это пустой ход, как говорят изыскатели, «бросовый»?
Но все же его приезд настораживал. «Коробейник» явился к Залесским с определённой целью. При этом хотел остаться незамеченным. С честными намерениями приезжают открыто.
Ночной визит был очень важен для гостя. Появление его было неожиданным для Залесских. Во‑первых, в Крылатое он приехал впервые. Если б не впервые, то зачем ему называть шофёру адрес? Он бы сам. показал дорогу или сошёл в другом месте, на шоссе. Во‑вторых, знай о его приезде супруги, Валерий уж, во всяком случае, встретил бы его непременно. И скорее всего‑в‑Североозерске, принимая во внимание то обстоятельство, что приезд гостя пытались– скрыть.
Зачем он приезжал? Почему так таинственно и скоропалительно уехал? При этом он знал, что его визит продлится буквально несколько часов.
«Коробейник» посещал супругов раньше («Опять этот тип приехал»). Может быть, в Вышегодске? Нигде больше Валерии и Аня вместе не жили.
И ещё я много думал о предсмертном письме, которое, ей‑богу, лучше бы не существовало вовсе. Только все закугывало. Запутывало‑то запутывало, если концы не сходятся с концами. А когда все станет на свои места, простота выявится необыкновенная.
Письмо бросалось в глаза при первом знакомстве с делом. На него обратил внимание и Иван Васильевич, судя по отметкам карандашом. Оно мало походило на обычные записки, оставляемые теми, кто в порыве отчаяния или депрессии лишал себя жизни. Как правило, предсмертные письма несут на себе печать душевного расстройства. Слова положены на бумагу неровно, мысли неясные, лихорадочные, обрывистые. И мало фраз. Конечно, случаются и обстоятельные объяснения, но чрезвычайно редко.
Последнее письмо Ани Залесской, странное и необычное для самоубийцы, держало меня в состоянии недоверия и поиска: И до сих пор смущало ум, вносило путаницу в любые мои построения, оставаясь непостижимым.
Во всяком случае, сидение в Крылатом себя исчерпало.
Надо расширять географию своих действий. Первое‑постараться отыскать ночного гостя Залесских. Второе – более тщательно исследовать это злополучное письмо. Как говорится, во всех ракурсах. А это можно было сделать только в Москве. И вот я решил отправиться в столицу…
До Североозерска мы с Ищенко ехали вместе, В машине у нас произошёл любопытный разговор.
– Между прочим, – сказала она, – дочь Савелия Фомича, Клава Шамота, работает на кроликовой ферме…
Я уже достаточно изучил старшего лейтенанта. Она мне никогда не сообщает того, что не имеет никакого отношения к нашей работе. И главное, я теперь разбирался в интонации моего помощника. О дочери сторожа она сказала как‑то туманно.
– Ну и что? – спросил я, не понимая сначала, куда клонит Серафима Карповна, но чувствуя подвох.
– Работает недавно. Кролики в совхозе‑новое дело…
– Молодец все‑таки Мурзин. Ещё одна статья дохода в хозяйстве.
– Я слышала, большие потери…
– Кролики, я читал, очень подвержены всяким болезням. Очень капризное животное.
– Да нет, болезни, говорят, опять же здесь ни при чем… Мясо у них вкусное. Да и шкурки красивые… Клаву заметили на североозерском базаре.
Больше она ничего не сказала. Но и этого для меня было достаточно. Я вспомнил вечер, когда, расчувствовавшись и размякнув от «Степной украинской», нахваливал жаркое, которым с такой охотой угощал меня сторож.
Шапку из кролика…
Можно поздравить достопочтенного следователя, Представляю, если бы финал состоялся в народном суде. Советник юстиции Чнкуров проходит свидетелем. В качестве ценителя жареного кролика «по‑крылатовски» и обладателя шапки из ворованного материала.
Но Серафима Карповна преподнесла мне ещё один сюрприз:
– Говорят, Савелий Фомич свой забор переставил.
Всего метра на полтора. Глядишь, почти полсотки у соседа оттяпал…
– У Шавырипа? – спросил я.
– У него, – Ищенко улыбнулась. – Вы тоже знаете?
Что мне было отвечать? Теперь‑то я понял, почему хитрый старик просил вызвать в качестве свидетеля своего соседа. Запугать. И почему тот так боялся на допросе. Ну и жох этот Савелий Фомич! И подъехал как: чаек с мятой, сочувствие, лекарствами народными соблазнял… Это ж надо: из ничего пытался создать себе положение! Разносил повестки…
– Мои смеялись, – продолжала старший лейтенант.
«Мои» – это у кого она останавливалась. – Он в жизни в поле не выходил. То почтальоном, то банщиком, то сторожем… Все удивляются, за что ему дирекция премию выдала…
Короче, окрутил меня Савелий Фомич вокруг пальца.
– А вы хоть Линёву рассказали про Клаву Шамоту? – спросил я.
– А это он мне сам рассказал.
Я дал себе слово, если опять надо будет ехать в Крылатое, от услуг сторожа отказаться насовсем…
Через две недели – Новый год. Московские магазины принарядились. Везде‑ёлочки, от крохотных, сантиметров десять – пятнадцать, до больших, во всю вышину зеркальных витрин, украшенные ватным снегом, завесой переливающегося дождя. Ёлки были большей частью искусственные, по до того увешаны стеклянными шарами, бусами, фигурками зверей, что в сверкающей мишуре и впрямь походили на настоящие… На меня особое впечатление производили деревца целиком из блестящей фольги. Казалось, притронься к ним, и они зашелестят, зазвенят. Я знал, что не принято уже восторгаться поделками нашего супериндустриального века, что ёлка из– лесу ценится куда выше, по ничего с собой поделать не мог. Видимо, из жизни в Скопиие, где все всегда было только натуральным, всамделишным, вынес тайную мечту о городских игрушках, которых у меня не было. Мои сверстники, дети военных и послевоенных лет, помнят ёлочные украшения, сделанные своими руками. Бумажные фонарики, хлопушки. И цепи. Бумагу для них мы тоже красили сами.
По‑моему, никакой другой город так не украшается к новогоднему празднику, как Москва. Этот праздник, мой самый любимый, в столице я чаще всего проводил скучно и впопыхах. В Москве я находился к отчему дому ближе, чем когда бы то ни было, но ни разу не выбрался на Новый год в Скопин, хотя мечтал об этом ещё с первого курса консерватории. Удалось бы уговорить Надю поехать туда, посидеть за столом с моими родителями, братом, наесться до отвала пирогов и солений, на которые горазда мать, а потом, когда уже пройдёт торжественный час и впереди снова забрезжит триста шестьдесят пять дней и будет спокойно и весело от этого, выйти на снежную улицу, пройтись вдоль домов, не засыпающих в эту ночь до утра, и счастливо поздравлять соседей, которые обязательно высьшят посмотреть на звёздное небо. А то ещё лучше‑задней калиткой выкатиться прямо в овраг и промчаться на санках до далёкого дна так ухарски, чтобы выскочить на середину противоположного склона.
Интересно, катаются ли ещё там в новогоднюю ночь мои земляки? Я бы обязательно вспомнил свою молодость…
О поездке с Надей в Скопин я подумал, когда она заговорила о том, что Новый год не хочет проводить одна.
И вообще – прекрасный повод свести её с моими родителями. Все равно это надо сделать, рано или поздно. Конечно, лучше всего в Новый год.
Я хотел сказать ей об этом при нашем первом разговоре сразу по приезде в Москву, но случай оказался совсем неподходящим.
Мой модельер‑конструктор едва добрался до телефона:
– Игорь, дорогой, у нас дома настоящий лазарет.
Гриппуем все.
Голос у неё был простуженный. Надя кашляла и говорила с французским прононсом. Заводить речь о поездке в Скопин, о новогоднем катании на санках и вообще о снежных развлечениях было бы издёвкой.
– Давно у вас домашний госпиталь?
– Я уже забыла. Сначала мама, потом Кешка. Теперь я, а мама ещё не встала. Ужас.
Я несмело предложил:
– Наденька, я мигом буду у вас. Может, купить что надо?
– Спасибо, Игорь. Дома все есть. Нас не забывают.
Брат опекает. Я говорю ему: «Из просто брата ты превратился в медбрата…»
– Я приеду, – вырвалось у меня решительно.
– Нет‑нет. Грипп. С этим не шутят. А ты вообще простужаешься легко.
Но я настоял на своём.
Мне хотелось чем‑нибудь обрадовать Кешку, и я забежал в зоомагазин. Но там мне предложили лишь чучело куропатки и сушёного мотыля для корма рыб.
Короче, поехал на встречу с Надиным сыном без подарка.
У меня так всегда: самое важное, самое ожидаемое случается внезапно и в неудобное время.
Но цветы для будущей тёщи я все‑таки купил.
Открыла мне Надя. В халатике, но с хорошо уложенными волосами. Я потянулся поцеловать её (в коридоре никого не было), она отстранилась:
– Не надо, схватишь грипп. Раздевайся, не шуми.
Мама спит. Пойдём на кухню.
Это меня устраивало. Честно говоря‑проголодался.
Наконец‑то придётся отведать её разносолов.
Кешка. Худенький мальчик в джинсах с иностранными нашивками. Большая голова на тоненькой шее. Совсем не Надины глаза. Круглые, чёрные, как сливы. Курчавые тёмные волосики. Он деловито помешивал ложкой какое‑то варево в кастрюльке.
На стуле лежал сиамский кот. Гордый и ужасно брезгливый. Во всяком случае, он почти не смотрел на мою персону.
– Кеша, познакомься с дядей Игорем, – сказала Надя, складывая апельсины в ажурную вазочку.
Мальчик протянул мне левую руку (в правой oil держал ложку) и спросил:
– Вы следователь по особо важным делам?
– Я самый.
– Есть с нами будете?
– С удовольствием, – ответил я, удивляясь его взрослой манере держаться.
– Хочешь вымыть руки? – предложила Надя и показала мне ванную. Расположение её я знал и сам. Как у меня. Как в сотнях, тысячах квартир и Москве.
Вытирая руки полотенцем, я лихорадочно обдумывал, что бы рассказать Кешке. Какое‑нибудь дело? Или экспертизу? Но в голову ничего не шло, Я вернулся к столу. Надя поставила передо мной тарелку… покупных пельменей, что варил Кешка.
Может быть, по случаю болезни ей не до готовки? Наверное, так.
Во время еды послыш‑ался странный крик из комнаты.
Я удивлённо посмотрел на Надю. А она сказала сыну:
– Принеси Ахмеда. Разбудит бабушку.
Кешка ушёл и вернулся с попугаем. Небольшой, не очень яркий, он все время наклонял голову, словно пытался что‑то разглядеть.
– Канаду? – спросил я наугад.
– Лори, – ответил Кешка, сажая птчцу на специально прибитую к стене жёрдочку. Попугай стал маршировать по ней то в одну, то в другую сторону, перехватывая прутик лапками. – Они самые способные к речи, – пояснил мальчик. – Вернее, к звукоподражанию. Они ведь не понимают, что произносят.
– Он уже много знает слов?
– Двенадцать. – Кешка подошёл к птице, легонько постучал по жёрдочке: – Ахмед, здравствуй. Здравствуй, Ахмед.
Лори косил на него глаз и перебирал на спине крыльями.
– Здравствуй, Ахмед, – сказала Надя.
Попугай раскрыл клюв и произнёс:
– Х‑р‑р‑ш‑о.
– Это значит «хорошо», – «перевёл» Кешка.
– Ну а как у тебя дела с удавом? – поинтересовался я, чтобы показать осведомлённость о его желаниях.
– Я уже договорился с одним герпетологом поменяться, Он из Индии приехал. Да бабушка против, – вздохнул Кешка.
– Хороший удав?
– Да, очень красивый горный питон. Они, понимаете, не очень большие… Может, ещё уговорю бабушку,
– А что ты предлагал в обмен?
– Макаку‑резус.
Я невольно оглянулся:
– У вас, значит, обезьянка живёт? Ты, Надя, ничего об этом не говорила.
– Нет, не живег, – ответил за неё сын. – Но папа обещал привезти, как только я попрошу. Он часто летает в Гавану. Через Африку.
При упоминании об отце мне сделалось неуютно. Разговаривая с Кешкой, я не выпускал из поля зрения и Надю.
Она молчала. Как мне показалось, наблюдала, изредка бросая взгляды то на меня, то на сына.
Мы кончили есть. Надя занялась посудой. И я видел теперь только её спину.
– Да, животные‑это очень интересно, – сказал я, чтобы как‑то перехватить нить разговора и увлечь Кешку. – Особенно в век техники, урбанизации. Я читал где‑то, что теперь львов ввозят не из Африки в Европу, а наоборот.
Разводят в зоопарках и потом выпускают на волю, в привычные условия.
– Это только опыты, – рассудительно произнёс мальчик. – Звери, рождённые в зоопарке, не умеют добывать себе пищу. И большей частью гибнут на воле.
Надя неожиданно повернулась:
– Может, вы пройдёте в столовую? Кеша, пригласи дядю Игоря. Неудобно на ку. хне…
– Нет, – запротестовал я. – Здесь уютней. Да и не разбудить бы Варвару Григорьевну…
На самом деле я ещё не решался оставаться с Кешкой наедине. При Наде мне было легче с ним общаться.
– Ну смотри, – ответила она.
– Техникой ты не увлекаешься? – спросил я Кешку.
Он отрицательно покачал головой.
– Книгами?
– О животных.
– А приключенческой литературой, детективами? – Мне надо было перекинуть мостик в область, где я был на коне.
Мальчик состроил кислую рожицу и протянул:
– Ску‑ушно… Все равно знаешь, чс‑м все кончится, а преступника поймают.
Надя опять повернулась и улыбнулась мне.
– В книгах, наверное, так. А вот я, например, могу рассказать случай, когда преступник не был найден.
Мальчик пожал худенькими плечами:
– Это, наверное, тоже скуплю. – И без всякого перехода сказал: –А вы давно были в зоопарке?
– В общем, давненько.
– Теперь там и ткачики есть. Папа мне обещал привезти. Очень интересные птицы…
Но о ткачиках я так и не узнал. В коридоре позвонили.
– Кеш, открой, это медсестра. Проводи к бабушке. – Мальчик вышел. – Вот видишь, Игорек, прямо лазарет…
Сейчас уколы маме будут делать, банки ставить… Ты посиди, поговори с Кешкой, а я минут через десять освобожусь. Надо помочь. Не обижаешься?
– Ну что ты! Ты уж прости, навязался не ко времени…
Знаешь, Надя, я пойду.
– Посиди… – Большой настойчивости в се голосе я не заметил.
– Пойду, – решительно поднялся я.
В коридоре она спросила:
– Как тебе Кешка?
– Смышлёный парень. Люблю увлечённых люден.
– Звони. Хороню? – Она, забыв о гриппе, чмокнула меня в щеку.
– Обязательно. Привет Варваре Григорьевне.
Я надел пальто.
– Кеша! – позвала Надя. Мальчик вышел в коридор. – Попрощайся с дядей Игорем.
Он протянул мне руку:
– До свидания. Заходите.
И по этому «заходите» я понял, что мой приход не произвёл на Кешку никакого впечатления. Не смог я его заинтересовать. Может быть, я слишком настойчиво прсдлагал дружбу? Ладно, надо положиться на время… А вдруг не получится у нас этой дружбы?
Чтобы как‑то отвлечься от этих размышлении, я позвонил Ивану Васильевичу. Дела – моя работа и мой отдых.
– Чикуров? Голубчик, как это вы догадались позвонить мне именно сегодня? Я приезжаю в Москву раз в полмесяца, и то на час‑другой. Хотите встретиться? Ради бога, приезжайте. Жду. Только помните, вечером я снова уезжаю на дачу.
На дверях моего бывшего шефа была приколота записка. Я немкою опоздал и расстроился, увидев её. Она конечно же предназначалась мне. Наверное, с дурными весгямп – Иван Васильевич не смог ждать. Но тут мне повезло больше. «Игорь Андреевич, спустился буквально на минуточку в магазин. Вам откроют соседи слева, я предупредил». Не успел я дочитать послание, как внизу хлопнула дверь. Иван Васильевич поднялся по лестнице с большой кожаной хозяйственной сумкой почти бегом.
– Заждались? – спросил он, опуская ношу на пол. На нем была куртка из синтетики на меху. с капюшоном, откинутым на плечи, фетровые с кожей бурки, толстые вязаные варежки. Я удивился: полутурист‑полусторож. Единственное, что осталось от прежнего подтянутого заместителя прокурора республики, – меховая шапка пирожком из серебристой нерпы.
Но никогда прежде я не видел его таким молодым, розовощёким и крепким.
– Совсем не ждал. Только‑только подошёл, – сказал я, берясь за ручки сумки, собираясь помочь хозяину, когда тот открывал замок. Поклажа весила не меньше пуда.
– Э, голубчик, не балуйте меня. Я с такими грузами променады закатываю‑не всякому молодому одолеть.
– Приличная сумочка, – подтвердил я, внося её о прихожую.
– Тут и половины не будет, – засмеялся Иван Васильевич. Он толкнул дверь в кухню. На столе стоял туго набитый походный рюкзак. – Вот стоит, родимый. Мамаша называет его фараоном. Но думаю, фараоны весили гораздо меньше… Еду к маме, на дачу. Раздевайтесь, будьте как дома.
Он скинул куртку и остался в мохнатом сером свитере с высоким отложным воротником. Я был совершенно уверен, что вязала его Екатерина Павловна.
Мы прошли в комнаты, где ничего не изменилось с моего первого посещения. Я первым делом поинтересовался здоровьем его матери.
– Превосходно! Лучше быть не может. Вы знаете, такое это чудо – дача.
– Представляю…
– Нет, не представляете. Вы знаете летнюю дачу. Суррогат отдыха. Комары, жара или беспросветные дожди. Запомните: нет ничего лучше зимнего отдыха. И обязательно – самому колоть дрова, топить печь, ходить по воду к колодцу. Я уж не говорю – таскать «фараон» в мороз.
А зимний лес! Тишина, чистота. Какой колорит, какое освещение. Готовые пейзажи.
– Ваш вид – лучшая реклама, – сказал я.
Иван Васильевич провёл ладонями по раскрасневшимся щекам, которые в тепле ещё больше разрумянились:
– Отъел, хотите сказать…
– Нет, поздоровели. И помолодели.
– Ну, Чикуров, давай подхалимаж в сторону.
– Я серьёзно.
– С другой стороны, какой резон тебе теперь мне комплименты отвешивать?
– он засмеялся.
– Может, есть…
– Интересно.
– А вдруг вы снова, как говорится, вернётесь в строй?
– Нет, Игорь Андреевич, такого не будет.
– Все не бывает до тех пор, пока не случается. Ваши же слова.
Он покачал головой:
– Конечно, может и наскучить сидеть дома без дела, которым занимался всю жизнь. Пойду в какие‑нибудь референты, консультанты… Не знаю. – Он вдруг подозрительно посмотрел на меня: – А что ты об этом?
– Просто так.
– Что‑нибудь говорят у нас?
– Ну что вы! Ничего не говорят. Конечно, кое‑кто удивлён. В расцвете сил…
Иван Васильевич улыбнулся:
– Расцвет сил, расцвет сил. Иди знай, когда он начинается и когда кончается. Как говорят артисты: самое главное‑уйти со сцены вовремя. Пока не освистали… Раз уж зашла об этом речь, признаюсь: не последнюю роль в моем решении сыграла мама. Да, да, не удивляйся. Не подумай, что она уговаривала меня, нет. Но я видел, чувствовал – одиноко ей, тоскливо. Особенно теперь, после того, как она перенесла операцию. Должность мою знаешь: командировки, почти ежедневная работа по вечерам. А Екатерина Павловна все время одна, в четырех стенах. Человек она тонкий, наверное талантливый, я в живописи не очень разбираюсь. Мне. её работы нравятся. Когда‑то и у неё были друзья, интересы. Когда за. восемьдесят‑друзей остаётся мало, многие уже ушли из жизни, да и старческие недуги – большая помеха для общения. Некоторые умеют выдерживать одиночество, некоторые не умеют. Особенно те, кто всю жизнь был общительным и пользовался расположепием других. Старость, дорогой Игорь Андреевич, – неизведанная страна. Молодым неинтересная. О пей в ваши годы никто не думает, никто не верит, что останется одинок, потому что не хочет верить.
Иван Васильевич замолчал. Молчал и я. Он осветил сокровенный уголок своей жизни. Обсуждать это было нетактично. Да и что я мог сказать? Хозяин неожиданно заговорил совсем о другом. Собственно, о том, зачем я пришёл.
О делах.
– Ну, что новенького? Крылатовское дело продвинулось?
– С мёртвой точки, кажется, сошли.
– Скромничаешь, или действительно успехи невелики?
Я разговаривал с Яшиным. Кстати, как он тебе показался?
– Очень опытный эксперт. Своё дело сделал блестяще.
Чем, увы, не могу похвастаться я.
– Та‑ак, – протянул Иван Васильевич. – Вы исследовали письмо?
– Написано Залесскоп. Это подтвердила и повторная графологическая экспертиза.
– Кажется, в этом сомнений не было.
– Веду следствие, словно до меня его никто не проводил, – напомнил я с улыбкой слова самого Ивана Васильевича при получении крылатовского дела.
Он же серьёзно сказал:
– Лишняя проверка, конечно, не помешала. Особенно после повторной судмедэкспертизы. Но буквально меня понимать не следовало. Нужен совершенно другой взгляд на событие, на взаимоотношения людей. Истина, казавшаяся для всех неоспоримой, может быть на самом деле не истиной. Я недавно одну любопытную статейку про художников прочёл. Какой, например, цвет тумана?
– Туман есть туман. Белесый… Нет, скорее серый. – Я вспомнил московские осенние утренники, серую промозглую мглу.
– Самые туманные туманы в Лондоне, это уже истина.
Значит, самые серые. Так их и изображали художники.
Даже был в Англии певец лондонских туманов Джозеф Тернер. А Моне взял и написал его розовым. И что ты думаешь? Пошумела критика, газеты, и все‑таки признали.
– У художников есть свои излюбленные цвета. Врубель, например, тяготел к голубому и синему.
– Нет. В Лондоне действительно туманы розовые. И по очень простой причине. От красного кирпича, из которого в основном были построены здания. И от печного отопления.
Уголь, искры. Казалось бы, Моне, импрессионист, фантазия красок. На поверку – открыл реальную зависимость. А лучше сказать – увидел.
– Мне трудно спорить, я не знаток.
– Думаешь, я знаток? – засмеялся Иван Васильевич. – Поневоле начнёшь кое в чем разбираться, когда тебя это окружает. – И неожиданно спросил: – Кстати, ты не можешь достать набор цветных японских фломастеров? Может, кто из знакомых бывает за границей?
Я хотел сказать: только бывший муж моей будущей жены…
– Нет.
– Жаль. Отличная, говорят, вещь для набросков. Особенно на холоде. Мама увлеклась зимним пейзажем. – На его лице промелькнула извинительная улыбка. – Видишь, что теперь меня занимает?
– Это огромный мир, – сказал я многозначительно.
Но Иван Васильевич понял не так:
– Не говори! Достать хорошие кисти, холст, заказать нужный багет… Одним словом, серьёзное мероприятие.
Бывший зампрокурора задумался. Мне начало казаться, что ничего путного из нашей встречи не выйдет. Его мысли совсем о другом. Какое там убийство, какое следствие…
Иван Васильевич поднялся:
– Ну пот что. Чувствую, разговор будет большой. Пойдём‑ка на кухню, чайку попьём. И спокойненько потолкуем. – Потом добавил, словно перед кем‑то оправдываясь: – Не маленький, приеду на два‑три часа позже…
На кухне мы разговорились по‑настоящему.
– Сомнительно, стоило ли приплетать к убийству Залесской Данилова‑Савчука, – сказал он, выслушав до конца.
– Почему же. Он подозревается в убийстве, ведёт себя странным образом…
– Естественно. Человек скрывается, боится своей собственной тени.
– Исчез на следующий день…
– Элементарно сдрейфил. В деревне что‑то случилось.
И он дал тягу. Свистните посреди улицы в милицейский свисток. Кто попытается скрыться? Преступник. Хотя, может быть, совершил преступление десять лет назад. Это и, довод.
– Он бывал у Залесских…
– Ну и что? Голубчик мой, представь себе ситуацию:
беременная женщина, вот с таким животом. Ну что может быть между ней и этим парнем? Глупость. Я понимаю, убить с целью грабежа. Нет его, грабежа‑то.
– Так ведь и официантка в Алма‑Ате убита не с целью ограбления. Может, он просто психопат.
– Нет и ещё раз нет, – категорически отрезал Иван Васильевич. – На убийство в психопатическом состоянии это не похоже. Вы плохо слушали лекции по судебной психиатрии. Более того, Яшин все разложил вам по полочкам.
Обратите внимание, как убийца все рассчитал, стервец. Милицию обманул, врача, следователя. А ты говоришь – психопат, истерик…
Мой бывший шеф был в ударе. И хотя говорил резко, такая беседа меня устраивала.
Но проверить все‑таки надо было, – попытался оправдаться я.
– Надо. Проверил, не сходится – со счётов этого Дапилова‑Савчука. Поехали дальше. Теперь об этих двух гаврпка. х, крепко спавших в ночь убийства. О Коломойцеве и Залесском. Алиби. Ничего не поделаешь. – Иван Васильевич посмотрел на меня выжидательно.
– Думал, не беспокойтесь, – сказал я, упреждая новый натиск. Но натиска не последовало.
Он раздумчиво произнёс:
– Мотивы… Какие у них могли быть мотивы? Но ведь и не придумаешь.
– Выдумывать нельзя. Надо знать точно.
– Все это верно. – Иван Васильевич продолжал обдумывать какую‑то мысль.
– Один‑алкоголик, опустившийся человек…
– Безвольный Коломойцев человек. Трусоват. Аню побаивался.
– Это ничего не значит. Есть такие, терпят, терпят, а потом с отчаяния натворят бог знает что. На пьяную голову мелочь может показаться чуть ли не смертельной обидой. Сколько случаев, когда пьяные не помнят, что совершили.
– А кровь? На одежде, на руках.
– И отмоют, и затрут, и выстирают, но все равно не вспомнят. Игорь Андреевич, – вдруг встрепенулся он, – ты не поговорил с его хозяйкой, не было ли у него когда‑нибудь что‑то вроде сомнамбулического состояния?
– Разумеется, спрашивал. Как выпьет‑сразу доберётся до постели и спит.
– Не бродит, не возникает идеи сделать что‑нибудь?
– Спит, как мыша, – вспомнил я выражение Матюшиной.
– Не лечился от запоев?
– Пока нет. Думаю, допьётся…
– А что в совхозе смотрят?
– Там ли только?
– Верно, верно… Да, жаль, – сказал он. И было трудно понять, относилось это к тому, что Коломоицева не подвергли принудительному лечению, или к тому, что парень не страдал навязчивыми идеями при патологическом опьянении, что давало бы возможность развить эту версию…
– А пу‑ка посмотрим, что супруг любезный? Говоришь, ветреный человек? Без царя в голове?
– Летун, – подтвердил я. – Но свои грехи не очень‑то пытается скрыть. Может быть, даже перед цем‑то и гордится. Если прячут – хуже.
– Что в лоб, что по лбу. Подать свои пороки покрасивее – это, конечно, мозгами шевелить надо. Но суть остаётся.
– Любила его Аня.
– Не характеристика человеку. Любят и подлецов, и проходимцев, и даже убийц. Как ОН к ней относился, вот в чем дело.
– Подумайте, зачем Залесскому возвращаться к жене через столько лет? Никто его за уши не тянул.
– Разумеется, Может, она стала ему мешать?
– Допустим. Тогда он ноги в руки и подался в бега.
У него это недолго.
– А второй ребёнок?
– А первый? – в тон ему спросил я. – О первом он не думал. Более того, ну, убил он жену и этим только бы связал себе руки. Мальчик‑то на его шее…
– У родителей.
– Так ведь возраст у них какой? Ну, ещё пять‑десять лет, а там скажут: сын твой, тебе и воспитывать.
– Кстати, где сейчас Залесский?
– В Одессе.
– Какие у вас личные впечатления?
– Я его сам ещё не допрашивал.
Иван Васильевич внимательно посмотрел на меня:
– Объясни. Это интересно.
– Я вызвал его в Крылатое, но он лежит в больнице…
Может, и хорошо…
– Хорошо, что лежит?
– Нет, что мы пока не встретились на допросе.
– Чем он болеет?
– Нервное потрясение… Понимаете, Иван Васильевич, он очень реальная фигура на роль убийцы.
– Понимаю, – кивнул бывший зампрокурора республики. И улыбнулся: – А я думал, боишься, что его папаша снова телегу накатает.
– Не этого я боюсь. А что папаша адвокат – принимаю во внимание. Сын далеко не глуп. И по‑моему, искушён в юриспруденции. У него – алиби…
– Отлучиться из дома своего дружка среди ночи – пара пустяков.
– Но у меня нет никаких фактов!
– Допрос, если его с умом…
– Нет, Иван Васильевич. Я думал об этом. С Залесским надо разговаривать, имея очень веские и убедительные улики. А их нет! У меня такое ощущение, что, если я сейчас решусь на его допрос, он увидит это. Не хочу рисковать. Если хотите, не имею права.
– Так‑так, – задумался Иван Васильевич. – А за что он мог её убить?
– Думаю…
– Ревность исключаешь?
– Совершенно исключено.
Он подумал. Кивнул:
– Я согласен. Не та птица… Но возможно, ещё что‑нибудь? – неуверенно спросил он.
Я улыбнулся:
– Вот над этим «ещё что‑нибудь» я и бился столько времени. И нет ничего. Более того, я глубоко убеждён, что Аня очень подходила ему. Не знаю, подходил ли он ей, а если любила, выходит, жаловала и могла позволить Валерию и дальше любые чудачества, за это я ручаюсь. С другой стороны, в Крылатом за ним измен не знают. Прикладывался – это да…
– Жульничал. С билетами.
– Как посмотреть. А может, его подчинённый, Ципов?
Наверняка сказать невозможно. И все равно она простила бы его в любом случае.
Иван Васильевич пожал плечами:
– Тебе должно знать лучше. Даром, что ли, столько времени ухлопал? И в душах русских женщин разбираешься, – он чуть усмехнулся. – Насколько я понимаю, есть ещё одна загадка. Кто этот самый «коробейник» и зачем он приезжал к супругам? Да, чтобы не забыть. Ты упомянул, что до возвращения блудного отца в лоно семьи он торчал некоторое время в Москве. Из‑за какой‑то или у какой‑то женщины. Было?
– Эти сведения получила Ищенко в Одессе.
– Эту женщину нашли?
– Пока нет. – Я почувствовал, что Иван Васильевич подбирается к уязвимому месту моих исследовательских действий.
– Сколько времени Залесский обретался в Москве?
– Около полугода.
– И ты прекрасно осведомлён, чем он занимался?.. – не удержался он от иронии.
– Здесь, в столице?
– И здесь.
– Здесь, честно говоря, не знаю. До этого работал в газете в Одессе, Львове, потом плавал. Сначала на внутренних линиях, потом за границу. Последние четыре месяца жил в Москве. Наверное, были деньги. У моряков часть зарплаты переводится на лицевой счёт… Кончились деньги, поехал в Вышегодск.
– Скорее всего, именно поэтому, – согласился Иван Васильевич. И замолчал.
– Так мы говорили о «коробейнике»..
– К этому и веду.
Хотите сказать, что через московскую приятельницу Залесского я мог выйти на «этого типа», как назвала его убитая?
– Отчасти. Тут может здорово повезти или не повезти совсем. Меня удивляет другое: ты прошёл мимо такого важного момента, как пребывание За. тесского в Москве. Чем он занимался в. Одессс, Львове и так далее, известно. А вот почему его потянуло в столицу? С кем он здесь общался?
Насколько я понимаю, решение вернуться к Ане возникло в Москве. В результате чего? Это очень серьёзный шаг.
Я бы даже сказал – отчаянный. Может быть, у него здесь что‑то произошло? Вот тут, возможно, и выяснится, что же все‑таки за человек этот Залесскии. Правда, найдёшь ли ты женщину, у которой он жил… Думаю, это возможно…
– Занимаюсь этим, – не выдержал я. – Сделал запрос в паспортный стол. Может, Залесский был прописан временно…
– Хорошо. Очень хорошо. Ведь интересно, как проводит время молодой человек, нигде не работая, не имея ни близких, ни родственников в Москве. Если мы берём на вооружение женские души, они уж нашу, мужскую, чувствуют и понимают отлично. Какие планы были у Залесского здесь, какие намерения? Ведь ему пришлось по какой‑то причине уехать все‑таки из Москвы. Познав его характер, можно строить предположение, какую роль в его жизни играет «коробейник»… Ты сам что собираешься делать?
К его неожиданным вопросам я привык.
– Займусь «предсмертным» письмом. И приятельницей Залесского. Как только получу сведения от Ищенко, буду думать. Может быть, придётся ехать в Одессу. Или ещё куда.
Иван Васильевич молча кивал головой. Это был жест одобрения.
– Ты ничего не знаешь о «коробейнике»… Во всяком случае, с какого он бока припёка. Но направление мне импонирует. Письмо… Игорь Андреевич, исследуй его со всех сторон. Правдиво ли оно? Начать… Бросить и написать снова. Почему?
– Оно у меня самого как гвоздь в голове. Я знаю в нем каждую строчку, каждую букву. Вообще мне странно. Ухватиться за человека, который бросил её когда‑то. Вступить с ним в брак, обрести мужа, отца своего ребёнка – и изменять ему… Не могу я этого понять.
Мы засиделись до тех пор, пока Иван Васильевич вдруг не сказал:
– Вот что, голубчик. Говорить с тобой приятно. Но надо пожалеть мою старушку. Заждалась небось. Звони, звони почаще. У меня определённого графика нет. Кончаются продукты – я приезжаю. Сие зависит от аппетита. Скажу честно, думаю о твоих делах. Сдаётся, сейчас ты на правильном пути.
Распушить, «потрясти за грудки», а петом похвалить, если дело движется,
– излюбленная манера Ивана Васильевича. Мы это называли тренировкой мозгов.
Я не удержался:
– Все‑таки, Иван Васильевич, жаль… – Я не договорил:
«…что вы ушли на пенсию». Он понял сам. – Сколько ещё пороху в пороховницах!
– Не береди старые раны, – шутливо погрозил бывший зампрокурора. – Они самые болезненные.
– У вас есть возможность ещё здорово действовать.
– Какая?
– Писать, писать и ещё раз писать. Сколько опыта, сколько случаев. Я же знаю, рвали все редакции на части…
Иван Васильевич махнул рукой:
– Теперь никто не звонит.
– Как же так?
Когда он был зампрокурора, то его буквально одолевали просьбами выступить по телевидению, по радио, консультировать кинофильмы. А редакции газет и журналов стремились заполучить от него хоть статейку, заметку, любой материал…
– Вот так, голубчик. Оказывается, нужен был не я, а вывеска. – Вывески теперь пет. Простой персональный пенсионер. Ну а насчёт писать… Признаюсь, пробую, пишу. Но это все равно не заменит живого дела.
Он замолчал, посмотрел грустно куда‑то мимо меня.
И я понял, что не все так полно в его жизни, как пытается представить Иван Васильевич. Хотя бы тот факт, с каким интересом он говорил со мной. Он словно угадал мои мысли.
– Но, видно, не так просто отделаться, – он улыбнулся. – Вот ты приходишь… Нет, я рад, честное слово. Кстати, Екатерина Паъловна ждала тебя на седьмое ноября. Есть шансы оправдаться в её глазах – Новый год. Запиши, кстати, адрес дачи…
Дело, начатое ещё мест, назад, принесло неожиданно хорошие результаты. Я имею в виду просьбу к знакомым и просто знавшим Залесскую прислать её письма.
Пришло немного. От одной школьной подруги, от Анфисы Семёновны, от подруг по работе в институте.
Совершенно неожиданно откликнулись Нырковы. То, что прислали они, было редкостной удачей. К увесистой посылке, которую мне передали из канцелярии, было приложено письмо.

«Уважаемый тов. Чикуров! Вы просили прислать вам письма, открытки или телеграммы, если мы получали от Ани. Мы ничего от неё не получали. Нам дали квартиру, а дом будут ломать. Когда мы собирали свои вещи, то на чердаке обнаружили старые Анины тетради. И решили послать вам. Не знаю, пригодятся ли. Извините за беспокойство. Г. Нырков».

Я развернул посылку. Стопка пожелтевших от времени тетрадей, школьных и общих.
Я взял наугад одну из них. Ученицы десятого класса «В» Ангелины Кирсановой. По литературе. Перелистал. Сочинение на тему: «Образ нашего современника в произведениях Фадеева». Или ещё: «От Павки Корчагина до Юрия Гагарина». Одна из общих тетрадей в ледериновой обложке – конспекты по курсу растениеводства. Наверное, лекции профессора Шаламова.
Так я просматривал их, пока не наткнулся «а фразу:

«В. мне очень нравится. Он нравится многим девчонкам в институте. Что происходит между нами, похоже это на настоящую л.? Не знаю. Если он пригласит меня в свою компанию на 1 Мая, значит, я ему нравлюсь серьёзно…»

Дневник! Дневник Ани Залесской, когда она училась в сельскохозяйственном институте. Когда у них возникла любовь с Валерием. В. – это несомненно он…
Я углубился в чтение. Какая она была тогда, Лия?
Я впервые по‑настоящему прикоснулся к тому, что её волновало, что заставляло радоваться или грустить, любить и ненавидеть. И поэтому старался не пропустить самое важное, что помогло бы понять, узнать её характер.
Ясный, ровный почерк. Совершенно такой же, каким было написано её последнее письмо. Что меня поразило – простота выражения мыслен… Например, она писала.

«29 мая. Только что ушёл В. Слушали старые пластинки.
В. говорил, что Хампердипк‑очень современно, но иногда надо слушать Утесова. До войны люди были более сентиментальными и добрыми. А я считаю, после того, что все пережили и остались жить, надо быть лучше и добрее. В. удивляется, почему Н. перестал с ним здороваться. Не стала объяснять. Понятно и так. Вообще, жалею И., но ничего поделать не могу. Сказала ему вчера, не надо на меня обижаться, мы можем быть всегда друзьями. Н. ответил: «Я не обижаюсь и не хочу ссориться». Но все‑таки видно, что он на меня обижен. За что? Ведь мы никогда даже не целовались. Томка тоже дуется. Сказала, что сразу после сессии съедет от меня. Странно, нам с В. хорошо, а всем остальным плохо. Надо готовиться к сессии, а я читаю учебник и ничего не могу запомнить. Если завалю хоть один экзамен, плакала стипендия. Что тогда делать?! Лучше об этом не думать. И заставить себя заниматься».

Н. – Николай Ильин. Томка – это Анина однокурсница, из деревни, которая снимала у Залесской комнату. Выходит, она также была влюблена в Валерия, поскольку увлечение Залесского будущей женой задело девушку за живое.
Дальше. «12 июня. Сдала растениеводство. На „хор.“.

Думала, будет «уд». Но впереди – политэкономия. Боюсь страшно. В. заявился сегодня в пять утра. Принёс большой букет ромашек. Он всю ночь не спал, был за городом, чтобы увидеть рассвет «в лугах». Сумасшедший. У него завтра почвоведение, а он ни в зуб ногой. Завалился спать. Пошли с Томкой на экзамен, оставив его одного в доме. В. хотел остаться на ночь, с трудом выпроводила. Очень неудобно перед Томкой. Ещё подумает, что у нас любовь совсем как у взрослых. Когда В. ушёл, она разревелась. Кричала, что невозможно готовиться к экзаменам. Истеричка. Но что и сделаю, если В. любит меня? Я тоже. Очень. Только бы не завалить политэкономию. Если бы верила в бога, попросила бы крёстную поставить свечку в церкви…»

Ситуация типично студенческая. Любовь и сессия. Но у Аня хватало здравого смысла проявить волю. А может быть – жизненная необходимость? Стипендия для неё – вопрос настолько важный, что пренебречь ею было нельзя.

«26 июня. Сессия позади. Проскочила. В. завалил экономику сельхоза. Переживаю больше него. Хвост, наверное, очень неприятная вещь. Все лето думать об этом. Томка уехала в деревню. Советовалась с крёстной, где лучше подгаработать: пионервожатой в лагере или поехать в колхоз?
Пока не решила. В. уедет на каникулы в Одессу. Мы ещё пе расстались, а хочется плакать. Сегодня они обмывают окончание сессии. Ходили по нашей улице геодезисты. Что‑то измеряли. Хорошо бы, если бы нас к осени снесли. Здорово жить в новом доме, с горячен водой, паровым отоплением…»

Аня поверяла дневнику, события своей жизни не каждый день. Наверное, в самые знаменательные дни.
Следующая запись – через неделю.

«В. продал заграничный транзистор. Я получила за лето стипендию. Живём! Он не пускает меня на заработки и и Одессу пока не едет. Можно хоть один раз наплевать на всё и ни о чем не думать?! Была крёстная. Предостерегала от необдуманного шага. Сначала, по её мнению, надо сходить о загс. Смешная! Верю, знаю, В. никогда меня не бросит.
Соседи думают, что мы уже расписались. В. сказал, что мы это сделаем обязательно. Завтра едем в Таллин. В свадебное путешествие. В. – замечательный. Ему ничего для меня не жалко…»

Насколько я понял, Залесский переехал к Ане. Любопытно, с кем и как они проводили время в Прибалтике?

«б июля. Таллин‑красивый, чистый город. Старинные средневековые улицы. Большой собор. Ночью – светло, можно читать книжку. Белые ночи. Устроил нас в гостиницу „Раниу“ знакомый В., Генрих. Дали отдельный двухместный номер, хотя мы ещё не расписались. В. спит. Очень хорошо посидели в ресторане „Палас“. Все очень необычно и здорово. Никогда не встречала таких умных и культурных людей, как Генрих. Он старше В. лет на пятнадцать.
Наверное, хорошо зарабатывает…»

Меня охватило волнение. А что, если Генрих и «коробейник» одно и то же лицо?

«…Неужели все это происходит со мной?! Я счастлива, счастлива, счастлива! Хочется поцеловать В., но боюсь его разбудить…»

Удивительная непосредственность, искренность.

«10 июля. Ходили купаться в заливе. Вода холодная.
В, говорит, что у них, в Одессе, море значительно теплее.
Генрих возил нас на такси в Тарту. Тарту меньше Таллина, но такой же чистенький и уютный. В. сказал, что Генрих работает в порту по снабжению кораблей, которые уходят в загранилавание. Были дома у Генриха. Дорогая мебель, ковры, хрусталь. Слушали пластинки. Битлзы, Элла Фитцджеральд, Луи Армстронг. Потрясающе! Жарили в камине шашлык. В. читал свои стихи. Генрих собирает иконы…»

Неужели просто совпадение? Я старался не пропустить ни слова.

«…В. похвастал, что у меня тоже есть старинная икона.
Имел в виду «Параскеву Пятницу», что подарила мне тётя Фиса. Смешно. Откуда у крёстной может оказаться действительно редкая икона? Генрих заинтересовался. Пили через трубочки коктейли ид высоких стаканов. Вкусно. Но потом болит голова. Генрих сказал, что завидует В. Он всю жизнь ищет такую девушку, как я, по пока не нашёл. Приятно, когда о тебе так говорят. В. простыл. Чихает и кашляет. Мне нравится за ним ухаживать. Я всё больше люблю его…»

Итак, скорее всего, неизвестный гость Залесских и есть тот самый Генрих. Морские словечки, возможность приобрести иностранные безделушки у моряков, вернувшихся из заграничного плавания, интерес к иконам. Мои предположения, что он жил и работал в портовом городе, оправдались. Только это была не Одесса, а Таллин. Но где и как Залесский познакомился с Генрихом, оставалось неизвестным. Во всяком случае, в дневнике Ани об этом не сказано ни слова. Вполне может статься, что знакомство их началось, в Одессе. Вполне. Точно утверждать это рискованно.
И все же такую возможность я не исключал. Видать, «коробейник» очень благоволил к своему юному другу, если водил его по дорогим ресторанам, катал на такси в другой город и вообще проявлял такое расположение, которое допускается лишь при очень близких родственных или дружеских отношениях. А может быть, это аванс на будущее или плата за прошлое? Отец Залесского – адвокат, с очень солидной практикой и репутацией…
Но если все‑таки родственник? Нет, В таком случае Аня обязательно упомянула бы об этом. Так уж принято – брат, сват, дальняя или близкая родня. Этого не скрывают.
Но что за личность Генрих? Мало ли чудаков на свете.
Они до самозабвения любят коллекционировать марки, ради редкого экземпляра аквариумной рыбки готовы мчаться в другой город или просаживают все своё время и деньги в тотализаторе на бегах. Это не значит, что страсть обязательно толкает на преступление. В плохих книжках сомнительные личности обязательно кутят в ресторанах, сорят деньгами, и если имеют хобби, то лишь ради нечестных махинаций. Подобные романы вызывают у меня недоумение.
По своей сути почти каждое преступление подразумевает скрытность. Этакие лихие молодчики, проматывающие награбленное при всем честном народе, давно уже канули в Лету. Как открытая проституция, налётчики, притоны, злачные места и подобные атрибуты прошлой, дореволюционной жизни. Это уже история. Если говорить о моем личном опыте, то большую часть преступников приходится искать в тщательно замаскированном быту, снаружи обыкновенном и ничем не выделяющемся. Между прочим, подпольное существование – уже наказание за содеянное.
Правда, не для всех. Но для многих.
Подумаешь, Генрих угощал Аню и Валерия в ресторанах, приезжал за тысячи километров за приглянувшейся ему иконой… Это само по себе ещё ничего не значило. Если бы…
Конечно, не произойди убийства в Крылатом, может быть, и не стоила бы внимания личность странного богатого холостяка, помешанного на иконах и иностранной мишуре.
Я вернулся к Аниным записям.

«20 июля. В. едет в Одессу. Говорит, надо сказать родителям. Он любит и уважает мать и отца. Жаль, моих нет.
В. вызовет меня в Одессу. Боюсь, как меня встретят его родители…»

По всей видимости, Аня и Залесский уже в Вышегодске.
Да, точно.

«Крёстная хочет, чтобы мы зарегистрировались. Но мы решили – в Одессе. Как полагается, в день свадьбы. Голова идёт кругом. Надо подумать о платье и туфлях. Наверное, лучше купить готовое. Ещё крёстная сказала, что мне положено сделать подарок жениху, а он – мне. Узнать бы точно. А кто покупает кольца? В. обсуждать это не хочет.
Говорит, что в Одессе все сделает сам. Мой милый, любимый В.!»

Счастливый ребёнок, да и только. Без тени сомнений и раздумий. Неужели Валерий так умел притвориться влюблённым? А если и он верил в то, что обещал? Сдаётся мне, верил. Ведь. ему стукнуло двадцать лет… Ромашки, собранные на рассвете в лугах, романтическая поездка в Таллин, беспечность и бездумность. Нет денег‑побоку транзисторный приёмник, получил двойку на экзамене – чепуха…

«21 июля. В. уехал. Буду ждать от него телеграмму.
Люблю. Люблю. Люблю».

Очень короткая запись. Сделанная на следующий день после предыдущей. Снова Аня вернулась к дневнику только 28 июля.

«От В. ничего нет. Забегал Генрих»…

Вот те раз!

«…Забегал Генрих. Сказал, проездом».

Странно. Вышегодск в стороне от магистральных дорог, сюда проездом не попадёшь. Надо сворачивать специально. И уж никак не командировка, Генрих работал в порту…

«Выпили чаю, показала икону. Генрих сказал, что это очень старинная работа, не позже 13‑14‑го века. Скорее всего, псковская школа. Вообще, может быть. Крёстная говорила, что „Параскева Пятница“ досталась ей от матери, той‑от своей. Это их семенная реликвия. Генрих предлагал за неё любые вещи…»

Опять вещи. «Коробейник» верен себе.

«…Но я ни за что не могу обидеть тётю Фису. Сколько она для меня сделала. Генрих уехал, передал В. привет и японские носки. Приглашал в Таллин. Написала письмо В.
Чем больше дней его не вижу, тем больше о нем думаю.
А как он? Наверное, так же».

Запись от 20 августа. Почти через месяц.

«Неужели В. не приедет? Наверное, родители против.
В. обязательно приедет к началу учёбы. До 1 сентября ещё целых десять дней. Была в поликлинике. Кажется, беременная…»

И вот, наконец, последняя. 12 сентября.

«В. не приехал. Говорят, от него в деканат пришло письмо с просьбой отослать его документы в Одессу. Выходит, бросил институт… И – меня. Что делать? Надо жить…»

Я перелистал всю тетрадь. Больше ни строчки. Ни единой Странно и неожиданно оборвался Аиин монолог.
Но почему? Снова и снова просматривая её недлинную исповедь, я обнаружил закономерность: начало дневника совпало с зарождением их любви. Записи прекратились, когда она поняла, что Валерий не вернётся.
Казалось бы, в горе возникает потребность излить душу, Здесь наоборот: только светлое, радостное заставило её взяться за перо и попытаться запечатлеть своё состояние.
Вот я и узнал историю любви Ани и Валерия. Кроме того, я знал, что Валерий вернулся. Покаялся, женился, усыновил своего ребёнка, увёз Аню подальше от города, где она, по словам Анфисы Семёновны, «намыкала горюшка», и был, во всяком случае, верным мужем. Пусть не всегда путевым, но верным…
Может, надо было ему перебеситься, перебродить, возможно, тоже понять, почём фунт лиха? Или его действительно настроили родители против «неравного брака», а он, послушный телок, одумался лишь тогда, когда всерьёз научился разбираться в отношениях между мужчиной и женщиной? А не сыграл ли основную роль Сергей, сын Залесского? Неисповедимы пути человеческих чувств. Слава, положение, деньги‑все это в какой‑то степени фантазия, производное от сущего. Ребёнок – это уже серьёзно.
Во всяком случае, для Нади… Прочтя дневник Ани, я отметил очень важное обстоятельство‑её стойкость.
«Надо жить» – последние слова в записях. Как призыв к себе. Причём в этой скупой фразе словно прочувствовано и понято, что предстоят испытания. И Залесская как бы даёт клятву все выдержать.
С этим совершенно не вяжется утверждение Валерия, что Аня помышлял. а о самоубийстве, когда умерли её родители. Как бы ни было ей тяжело остаться сиротой, она не сдалась, закончила школу и поступила в институт.
Теперь Генрих. Он же – «коробейник». Все мои сомнения отпали. После того, как Аня упомянула в дневнике о вещах и японских носках. Последний штрих, венчающий портрет.
Предположим… Да, установив его причастность к чете Залесских ещё шесть лет назад, можно было кое‑что предположить.
Может быть, Аня крепко приглянулась ему в Таллине (в её дневнике есть намёк на это). Для разведки он приехал в Вышегодск. Разговор об иконе «Параскева Пятница» мог быть только предлогом для более близкого знакомства.
А может быть, наоборот: Генрих притворялся влюблённым, чтобы иметь возможность уговорить Аню продать ему антикварную вещь.
Кстати, кажется, стал ясен вопрос об иконе, которую Аня попросила у Завражной. Видимо, «коробейник» знаток и ценитель икон. Работу «деревенского маляра», как выразился Коломонцев, он не признал стоящей. Поэтому Залесский и подарил её своему крылатовскому приятелю «в знак дружбы». Дорогую вещь наверняка оставил бы у себя, для Генриха. И скорее всего, ночной визитёр за десять дней до убийства Ани – Генрих… А Залесский ждал его, собирая для него иконы.
Пойдём дальше. Может быть, узнав, что свадьба расстроилась, «коробейник» действует более активно?
Не знаю, чтр было за то время, пока Валерий обретался в нетях. Единственное известно: материально Ане приходилось очень туго. Даже Анфиса Семёновна удивляется, как ей удавалось свести концы с концами… А не помогал ли ей Генрих, изредка наезжая в Вышегодск? Не бескорыстно, конечно…
И вот возвращается Валерий. Женится на Ане. Узнает про её связь с Генрихом. Тогда отъезд в Крылатое более понятен.
Если Ильина Валерий действительно опасаться не. мог, то своего давнего приятеля, человека необычного и богатого, побаиваться он имел основания.
Вертелась в голове и такая безумная идея: а что, если весь сыр‑бор из‑за «Параскевы Пятницы»? Она, вероятней всего, у Залесского.
Среди писем, присланных по моей просьбе от знакомых Залесских, было также послание от Пащенко. У него чудом сохранилось письмо, которое написал ему из Крылатого Валерий.

«Привет, старик! – писал Залесский. – Извини, что только теперь собрался черкнуть тебе пару слов. Надеюсь, село Крылатое и его обитатели тебя не интересуют, поэтому о них – ни звука. Ты спрашиваешь, как я живу? Сплошная фантастика пополам с культпросветработой. Конечно, старик, ты был прав, что белому человеку нечего делать среди степей, но мне здесь ещё нужно быть по мотивам, которые я объяснил. Искусство требует жертв. Побарахтаюсь тут ещё немного (не знаю, на сколько хватит) и вернусь в цивилизацию – стричь дивиденды со своих страдании.
Надо, видать, пересидеть в Крылатом. Судьбу не перепрыгнешь. Анька хандрит, боюсь, чтобы в её теперешнем интересном положении не добило морально и психически наше житьё‑бытьё. И тут ещё этот бугай лезет со своими партийными принципами. Ты понимаешь, о ком я говорю, о твоём «любимом» однокашнике, Кольке. Мне смешно, как этот петух до сих пор хорохорится перед Аней. Но за неё, матушку, боюсь. Чего от Крылатого не отнимешь – колорит, красотища степная, играет своими неповторимыми красками. Кончая своё послание из добровольной почётной ссылки, поздравляю тебя с повышением по служебной лестнице и благословляю на дальнейшие подвиги. Твой Валерий.
29 июня, с. Крылатое».

Из этого письма я понял: Ильина Залесский не любил.
Может быть, все‑таки ревновал? Несмотря на свои принципы. И ещё меня насторожило слово «пересидеть». Для чего? С другой стороны, это могло быть просто бравадой.
Кроме дневников и корреспонденции Залесскнх я ещё занимался предсмертным письмом Анн. Советовался с экспертами. Но ничего нового не открыл. Я вспомнил совет Ивана Васильевича – «нужен новый взгляд». Но какой?
Начальство хотя и не торопило меня, однако я сам себе поставил задачу раскрыть дело к Новому году.
Но как‑то меня вызвал Эдуард Алексеевич, продолжавший исполнять. обязанности заместителя прокурора республики. Он поинтересовался ходом расследования. Я доложил.
– Значит, думаешь до января иметь результат? – спросил он.
– Надеюсь.
– Ну‑ну.
По этому «ну‑ну» я догадался, что вызов подразумевает нечто другое. Я ждал, что же это такое другое, по он вдруг заговорил об Иване Васильевиче:
– Говорят, ты бываешь у старикана?
Хоть слово «старикан» и было сказано с оттенком симпатии, но это мне не понравилось. Раньше Эдуард Алексеевич его так никогда не называл.
– Захожу. Он, оказывается, живёт вместе с тёщей.
Я думал – мать.
– А ты разве не знаешь? – удивился Эдуард Алексеевич.
– Что?
– Страшная штука. У него вся семья погибла в Ашхабаде в сорок седьмом. То знаменитое землетрясение. Жена, две дочери. Иван Васильевич был в командировке. Одна тёща осталась жива.
– Не мог рассказать раньше, – сказал я с обидой.
– Да сам только недавно узнал. От прокурора.
Теперь мне стало все попятно. И нежная преданность Друг другу, и родство, рождённое горем, тяжелее которого трудно представить… Мы ещё немного поговорили о бывшем зампрокурора, после чего последовал сюрприз.
– Игорь, что ты дразнишь гусей? Надо быть посолиднее, – сказал он вдруг, стараясь быть при этом доброжелательным.
– Ты о чем?
– О Крылатом. Какое‑то купание устроил на морозе.
Зачем обращать на себя внимание? Ты же представляешь прокуратуру республики.
– Кукуев? – спросил я с ехидцгй. – Замначальннка следственного отдела?
– Какое это имеет значение?
– Если уж о солидности… Мне кажется, у исполняющего обязанности зампрокурора республики есть дела поважнее.
– Честь мундира – это, брат… Ладно. Я тебе сказал.
Кстати, ты женился?
– Скоро.
– На свадьбу пригласишь?
– А придёшь? – съязвил я.
– Приду…
Кому там ещё неймётся? Определённым образом Кукуеву.
В тот же день я получил сообщение из паспортного стола, Приятельница Залесского, у которой он обретался несколько месяцев перед тем, как вернуться к Ане в Вышегодск, жила в районе Песчаных улиц. Ирина Давыдовна Палий.
Сначала я хотел вызвать приятельницу Валерия в прокуратуру. Но отбросил эту мысль. Надо идти к ней самому.
Быт, вещи зачастую говорят о человеке больше, чем он сам.
Прежде чем отправиться к Палий, я через участкового инспектора выяснил, что это за птица. То, что узнал, насторожило. Думал, какая‑нибудь девица на выданье, а Ирина Давыдовна оказалась балериной на пенсии да ещё в бальзаковском возрасте.
Что могло привлечь парня, молодого и видного, к этой самой Ирине Давыдовне? Впрочем, чем черт не шутит.
Артистка, возвышенная натура. Залесского ведь влекло искусство.
Палий когда‑то работала в музыкальном театре. Видел ли я её в спектаклях? Вспоминал, вспоминал, но ничего припомнить не мог. Ведущих солистов я знал. Возможно, она танцевала в кордебалете?
Я уже собрался идти к Палий, надел пальто. Но тут…
Открылась дверь, и на пороге появилась робкая фигура.
Я даже не сразу узнал отца. Мой родитель, в валенках, в синем бостоновом старомодном костюме, виновато топтался па месте, не смея сделать шага вперёд по вытертой дорожке.
Мы обнялись. От отца пахло крепкими дешёвыми папиросами‑он всю жизнь курил «Прибой», – и на меня повеяло таким родным и близким, что к горлу подступил комок.
Отец крякнул, оправил пиджак.
– Садись, панка. – Я назвал его так, как обычно называл в детстве.
Батю совершенно добивал солидный кабинет и моя форма.
– Садись, садись. – Я буквально силком усадил его на стул. Отец, сложив на коленях руки, осматривал стены, мебель и, казалось, едва дышал. Он впервые видел меня в рабочей обстановке… Вот уж никогда не ожидал от него такоп робости.
Кабинет! Как все‑таки это действует на воображение.
Но я же сын, которого он в далёкие (впрочем, не очень‑то далёкие) времена поучал за проделки доброй хворостиной…
– Знаешь, я вот думаю на Новый год махнуть в Скопин… – неизвестно почему сказал я.
– Мать обрадуется. – Он привычным жестом достал лачку папирос, но тут же спрятал в карман.
– Кури.
– Можно?
Конечно. И двигайся ко мне. Вот пепельница.
Как ни торопили дела, не поговорить с отцом‑грех.
Перебрав всех близких – мать, брата, сестру, дядь„в и сватьев, я спросил:
– Почему не дал знать, что едешь? Встретил бы.
– Добрался, – ответил он солидно. – Чего тебя отвлекать…
Мы помолчали.
– Значит, примете меня на праздники?
– Чего уж говорить. Погуляем…
– Я, наверное, не один…
Отец кивнул. Но вида, что его очень интересует, с кем именно, не подал. В его манере‑все воспринимать невозмутимо, как подобает рассудительному мужику, каковым он себя считал. Частенько без основания,
– Вроде с невестой, – уточнил я осторожно.
– Встретим, сынок, как полагается.
– Правда, ещё не окончательно. Знаешь, моя служба…
Сегодня здесь, завтра там…
Отец приехал показаться хорошему врачу. Сильно стали сдавать глаза. Он крепился, крепился, но, видимо, дело обггояло худо. Отец успел уже, оказывается, побывать в Институте имени Гельмгольца. Но там ему сказали, что пет мест.
Я вспомнил об Агнессе Петровне. Чем черт не шутит…
Когда я изложил ей свою просьбу, она с радостью сказала:
– Вам повезло. Какое‑то невероятное совпадение. Буквально пять минут назад у меня была подруга сестры жены завотделением Института Гельмгольца. Заказала вечернее платье. Нет, вы родились в рубашке. Позвоните завтра и считайте, что все устроено…
Потом отец попросил достать какие‑то лекарства.
Старая история. Стояло кому‑нибудь из его знакомых приобрести новый лечебный препарат, особенно если в красивой упаковке, мне тут же слали поручение – достать его во что бы то ни стало, имело это отношение к его болячкам или нет.
Я переписал себе в записную книжку названия лекарств.
Вышли вместе. Кружилась метель, подметая московские улицы. Родитель мой, как ни пытался сохранить достоинство и независимость, терялся в столице, бросал на меня виноватые взгляды. Ехать в Бабушкин, в мою квартиру, для него целая проблема. Я ему объяснял, на какой станции метро выйти, каким автобусом добираться дальше. Он кивал и не очень уверенно приговаривал:
– Не потеряюсь. Язык, чай, до Киева доведёт. Не пропаду.
Что‑то шевельнулось у меня в душе. Бедный мой батя, один в большом городе, полуслепой…
Я остановил такси. И когда мы уселись рядом в его мягкое, тёплое нутро, я понял, как соскучился но своим. Что‑то затеплилось в душе, и даже не надо было слов, а вот так, молча, ехать вместе по Москве.
Полтора часа! Что они могли значить в моей суматошной жизни? Зато мой славный старик увезёт в Скопин приятное впечатление от посещения сына. И долго будет вспоминать, как я возил его по всей Москве на такси.
К дому Палий я подъехал в ранние зимние сумерки.
Послевоенное солидное строение с широкими лестничными площадками, массивными дверями. Открыла мне сама Ирина Давыдовна. И я сразу отметил про себя, что выглядит она моложе своих лет.
Палий предложила расположиться в большой комнате.
С мебелью, от которой веяло фундаментальностью и солидностью начала века. На письменном столе, по размерам не уступающему бильярдному, стоял портрет в рамке. Очень энергичное лицо, с живыми глазами, мохнатыми бровями.
Ещё от участкового инспектора я узнал, что квартира эта принадлежала раньше крупному врачу, профессору.
Ирина Давыдовна вышла за него замуж лет семь назад и полтора года как овдовела. Профессор был значительно старше неё.
Уж не его ли фотография? Скорее всего.
– Чем обязана? – спросила Ирина Давыдовна, закуривая сигарету в длинном инкрустированном мундштуке.
Прямо турецкий чубук… – Никогда не думала, что моя мирная персона может интересовать прокуратуру.
У Палий был приятный голос. Несколько хрипловатый.
Наверное, от курения. Курила она беспрерывно. Одну сигарету за одной…
– Вам известен человек по имени Валерии Залесскии?
У хозяйки квартиры на миг промелькнуло на лице растерянное, виноватое выражение. Словно её застали врасплох за нечестным занятием. Но только на секунду.
– Да, знаком, – протянула Палий и скрылась в клубе дыма.
– Где вы с ним познакомились?
– В Одессе. На пляже. В прошлом году.
– Кто вас познакомил?
– Скорее что… Тёмные очки. Я нечаянно наступила на своп тёмные очки, муж из Италии привёз, – она кивнула на портрет. – Вещь не очень дорогая, но такие фильтры не найдёшь. Потом, память… – она снова бросила взгляд на фотографию профессора. – Валерий взялся быстро починить… Обыкновенное человеческой знакомство…
За дверью послышались шаркающие старческие шаги.
Замерли. Ирина Давыдовна резко встала:
– Простите, одну минуточку. – Она вышла из комнаты скорым шагом, плотно прикрыв за собой дверь. Но и через них был слышен раздражённый шёпот Палий.
Вернулась она быстро. Снова схватилась за мундштук.
– До чего же любопытны бывают старые люди… – покачала она головой.
Мне сообщали, что с Ириной Давыдовной проживала свекровь. Старушка пережила сына…
– Ирина Давыдовна, когда Валерий приехал к вам?
– Почему ко мне? – она посмотрела мне прямо в глаза.
– Он жил в этой квартире…
– У меня ещё три комнаты. – Она пожала плечами. – Человеку негде было остановиться.
Я представил себе ситуацию: мать умершего учёного, врача, сравнительно молодая вдова и се ещё более молодой ухажёр. И все это происходит в квартире профессора. Да, смелая женщина эта Ирина Давыдовна.
Мне не хотелось лезть в этот клубок страстей – а страсти, наверное, были немалые, – но все‑таки пришлось. Ничего не поделаешь.
– Вы не скажете, на какие деньги жил Валерий? Он ведь не работал…
– Так он же писатель! – удивилась она.
– Из чего вы это заключили?
– У него вырезки из газет, вообще читал свои стихи… – она посмотрела на меня с замешательством.
Неужели у балерины на пенсии только теперь мелькнула мысль, что Валерий Залесскии больше мечтал о литературной карьере, чем имел какие‑то достижения па этом поприще? Три‑четыре стихотворения, опубликованных в вечерней газете, несколько статеек. Вот и весь писатель.
– Мы даже были с ним как‑то в Доме литераторов, – сказала она. – Там сидели известные поэты…
– За одним с вами столом?
– Конечно. Валерий меня познакомил с одним. Печатается в «Юности».
– И все‑таки вы не ответили на мои вопрос. Деньги у него водились?
– Были, конечно.
– Много?
– Не знаю. Гостей как‑то не принято об этом спрашивать.
Итак, Палий хотела меня убедить, что Залесский жил в её доме только как посторонний. Почти полгода. Многова
– Сколько он жил в вашей квартире?
– Я уже не помню, – нехотя ответила она.
– День, два? Может, месяц или больше того?
– Ну, что‑то больше трех месяцев…
– И ночевал только здесь?
Ирина Давыдовна состроила стыдливую гримаску:
– Мне кажется, задавать подобные вопросы не очень тактично.
– Понимаете, Ирина Давыдовна, мы – вроде врачей.
Только болезни, которыми мы занимаемся, социальные…
– В таком случае вы ошиблись адресом, – сказала она улыбнувшись.
– Речь идёт не о вас. Об одной трагической истории… – Гжвшая балерина посмотрела на меня с испугом. – В неё попал и ваш знакомый.
Я замолчал. Ждал вопроса. И он последовал,
– Он… Залесский жив? – тихо спросила Палий.
– Здоров и невредим.
Она задумалась.
– А вы любите поэзию?
– Что? – не поняла Ирина Дааыдовна. – До нашего знакомства не очень. Но Валерий так умел говорить, читать из любимых поэтов…
– Кого?
– Вознесенского, Евтушенко… – Она зажмурила глаза, силясь вспомнить ещё фамилии. – Он, в общем, знал бездну отрывков. – Палии вздохнула. – Эрудит.
– Долго вы общались в Одессе?
– Дней пять. – Ирина Давыдовна грустно улыбнулась.
Наверное, воспоминаниям.
– Он вас знакомил со своими приятелями, друзьями?
– Что вы! В Одессе он тосковал. Она ему не нравилась.
Тянуло в столицу, поближе к самому Олимпу, как он выражался. Мы вместе загорали, ходили в кафе, ресторан…
Интересно, кто платил?
– Никого с ним рядом не видели?
– Совершенно. А потом я уехала. Он стал писать. Почти каждую неделю. Ко дню рождения я получила от него телеграмму в стихах. Целую поэму. Правда, трогательно? Ведь женщина всегда чувствует наверняка, что испытывает к ней мужчина. – Она улыбнулась уголком губ. – Он был влюблён. Искренне, вдохновенно… Вы, наверное, не знаете, есть такое выражение в музыке – форте, приподнято, восторженно…
– Фортиссимо, – спокойно сказал я.
– О, значит, вы меня понимаете… Прекрасно понимаете, что только такое вдохновенное чувство может тронуть.
– Он писал, рассказывал о своей прежней жизни?
– Да, конечно. О своих исканиях, неудовлетворённости. Мне казалось, он хочет сделать нечто действительно большое, стоящее. Ему был узок мир такого города, как Одесса, в сущности очень провинциального. И что скрывать, торгашеского. Как он ненавидел эту жажду денег, по его выражению, объевшихся, тупых людишек, которые любят только жрать да хапать… Во мне Валерий видел человека из другого мира. Москва, настоящее искусство… Театры, музеи, круг интересных людей…
Я готов был поклясться, все это говорил ей он сам.
– Ирина Давыдовна, а не говорил ли вам Валерий, что у него рос сын? – спросил я, когда она сделала небольшую паузу.
Палий словно споткнулась:
– У Валерия?
– Да, у него. Сын. У его однокурсницы, женщины, которую он бросил одну, живущую без атца и матери, совсем ещё неопытную, материально не обеспеченную… – Мои слова, намеренно сухие и жёсткие, как пули, разбивали разноцветные шарики её фантазии (или заблуждения, я не знал).
– Я этого не знала.
– А если бы знали?
– Если вы когда‑нибудь испытали, что такое настоящая любовь, вряд ли задали бы такой вопрос…
– Возможно… Давайте теперь вернёмся к тому, с чего я начал. Вы знали людей, с которыми он общался здесь, в Москве?
– Мои приятели и знакомые. Все моё.
Отличное признание. Все моё…
– Ни единого своего друга? – я сделал ударение на слове «своего».
– Если не считать шапочных знакомых в Доме литераторов.
Да, Иван Васильевич оказался пророком. Попытки выйти на Генриха через приятельницу Залесского не увенчались успехом.
– Залесский безотлучно находился в городе?
– Я не имела права его держать.
– Уезжал?
– Раза два‑три. В командировку от какой‑то центральной газеты. Привёз однажды подарок из Гусь‑Хрустального. Вазочку. Ирония судьбы. Стала мыть её горячей водой – распалась на части, по граням.
– Когда он уехал совсем?
– Под самый Новый год.
По времени выходит, от Палий – сразу в Вышегодск, к Ане…
– А почему?
Ирина Давыдовна пожала плечами:
– Трудно сказать… Но я этого ожидала. Видите ли, и моем положении – тогда ещё не прошло и года, как я похоронила мужа, замечу, видного учёного, прекрасного человека, – нельзя было согласиться на брак…
– Он предлагал?
– Да, но при условии, что мы бросим все, – она показала на обстановку вокруг. – Может быть, даже на Север…
Я все не соглашалась. Видимо, Валерий пришёл в отчаяние, решил уехать, забыть… Все случилось внезапно. Не сказал ни слова, ни записки не оставил. Так, наверное, и лучше. Ему. Да и мне…
– К вам просьба, – попросил я. – Если у вас сохранились письма Залесского, не можете ли вы предоставить их в моё распоряжение?
– А если нет? Обыск?
– Возможно. Что, они вам дороги?
Бывшая балерина задумалась и сказала:
– Что ж… Я согласна. Но прошу вас сохранить в тайне их содержание.
– Наша обязанность.
Она подошла к шкафу. Долго рылась на полках. Потом произвела тщательную проверку ящиков письменного стола.
И, подавая мне одно письмо, спокойно произнесла:
– Вот. Что осталось. Другие я выбросила… когда он уехал.
У меня возникло большое подозрение. Уж не единственное ли оно?
Когда мы заканчивали процедуру оформления протокола, она вдруг спросила:
– А теперь у меня к вам просьба. Вернее, справочка.
Тут мы спорили недавно, а вы знаете законы… Как можно истребовать с человека долг?
– В договоре указан срок. Вот с момента истечения срока, на который были одолжены деньги, можно и требовать.
– А если договора нет?
– Сумма большая?
– Рублёв пятьсот.
– Нет. Такую можно только по договору. Без договора – до пятидесяти рублей.
Ирина Давыдовна вздохнула. Дураку стало бы ясно, что должник
– Залесский…
Провожала меня Палий любезно. Я надевал пальто перед большим зеркалом, а она, с миной радушной хозяйки, смотрела, как гость покидает её жилище.
Зазвонил телефон в гостиной. Бросив извинительное «минуточку», Ирина Давыдовна упорхнула в комнату.
Ситуация неловкая: вроде одет, можно уходить, да неудобно, не простился. Я вертел в руках перчатки.
И тут, словно призрак, появившийся из вороха одежды на вешалке, возникла передо мной древняя старушка с всклокоченными седыми волосами, и заговорила быстро шёпотом:
– Стыд, стыд какой! Сына моего позорит, имя наше пачкает… Стыд… Его пол‑Москвы знает. Память бы о нем пожалела… Мальчишка совсем…
Не успел я и слова вымолвить, как старушка зашаркала прочь, подняв скрюченные руки над головой, как бы защищаясь от удара.
Я обернулся. Ирина Давыдовна не успела переменить гримасу: её красивое лицо исказила злость. Но она быстро справилась с еобой, и я был препровождён к дверям с улыбкой. Надо отметить‑весьма натянутой…
Как было прекрасно на улице! Ветер стих. С белого, подсвеченного голубым неоном неба сыпал и сыпал чистый снег, искрился на мостовой, скрипел под ногами. Уютная, красивая Москва, какой я её полюбил за эту вечернюю зимнюю торопливость машин и пешеходов, за усталость дня и предвещение отдыха в своей бетонно‑паркетной берлоге.
Я ехал в прокуратуру, на душе было тепло оттого, что дома меня ждёт отец.
Я не стал раздеваться внизу, в гардеробе, а поднялся сразу к себе.
Последние дела на сегодня – звонок к Наде и письмо Залесского к Палий.
У Нади – хронически занято. Я вынул из конверта листок.

«Милая Ириша! Слышишь, как ласково звучат эти два слова? Я прихожу на море, в то самое место, где мы встретились впервые, и называю твоё имя – милая Ириша. Звучит, как прибой в песке… А тебя нет рядом. Ты тогда шутя говорила, что будешь скучать, но я знаю: мы будем вместе.
В какой‑то момент я понял, что обязательно к тебе примчусь, потому что моё чувство настоящее. Я не сомневаюсь в этом, прошу не сомневаться и тебя. Через судьбу не перепрыгнешь.
Одного не могу себе простить: я не сумел задержать тебя в Одессе ещё хоть на один денёчек, на самый маленький, но для нас он был бы самым большим и значительным на всем белом свете. Ты сказала, что трудно за несколько дней ощутить гармонию чувств и души, но я ведь понимал: ты проверяла меня.
Милая Ириша! Я не могу представить себе иной любви.
И если уж выкладываю самого себя, раскрываюсь, как ромашка, весь до конца, верь, это оно, самое главное, которое может больше никогда не прийти…»

Темпераментно. Но пошло. Фортиссимо…

«…Ты не только та самая, что я узнал впервые в жизни, для меня ты ещё‑чистые российские снега, поля в цветах, прозрачные ручьи. Когда‑то я ходил, окружённый этой красотой, но не понимал до конца, как это здорово! Ты заставила меня обратиться к милой природе, к настоящим, добрым, бесхитростным людям. Я понял, что должен находиться среди них, если хочу создать что‑нибудь настоящее…»

Вот он, крик о московской прописке. Хотя говорил Ирине Давыдовне Валерий о Севере. Точный ход.

«…Наверное, высказываюсь довольно туманно, но ты поймёшь. Только ты, с твоей тонкой, отзывчивой душой, умеющей вызвать из глубины сердца прекрасное. Хочу прийти к тебе по той тропинке, которая лежит теперь между нами. Она только для нас одних.
Какие бы ни были обстоятельства, напиши мне. Может быть, для тебя это был эпизод, след на песке, который смыла волна? Я бы не хотел пользоваться случаем. Мне нужны все краски, вся красота мира.
Любимая! Боюсь только одного слова: прощай… Я много о себе рассказывал. И лучшее, что было в жизни, и не самое хорошее. У каждого есть положительные и отрицательные качества, отдельные моменты, но знаешь, Ириша, истинно любит тот, кто знает о человеке всю правду.
Не хочу загадывать, но если что – никто никогда не сможет так почувствовать тебя, как я, и отдавать тебе свои чувства, как это могу только я. Валерий».

Я посмотрел дату на конверте. Со дня их расставания в Одессе прошло два месяца. А через неделю Залесский был уже в Москве.
Читая письмо Валерия, я вдруг вспомнил его стихи, заметки в газетах, письмо к Пащенко.
Размышляя потом, когда у меня появился этот «новый взгляд», о котором говорил Иван Васильевич, я могу с уверенностью сказать, что это случилось вечером после посещения Палий, вымоем кабинете. Вернее, тогда идея выкристаллизовалась окончательно. Зрела она давно…
Слишком проста и плодотворна она была, чтобы появиться сразу…
На радостях я позвонил Наде. И пригласил на Новый год в Скопин. Вместе с Кешкой.
– Игорь, милый, это будет здорово! – обрадовалась Надя.
Мы условились подробно договориться о поездке в ближайшие дни.
Я оформил постановление о новой экспертизе предсмертного письма Залесскои, приложив все документы, и решил – все, на сегодня хватит: Нельзя дальше держать отца в одиночестве.
Прихватив по дороге бутылку вина, я отправился домой. Оказывается, батя уже сам позаботился о «горячительном». И, чтобы не ударить лицом в грязь, размахнулся на коньяк. Пришлось выпить рюмку, дабы не обидеть родителя.
Попивая вино под холостяцкий ужин‑сосиски, консервы, сыр, – мы говорили о родных, знакомых, соседях.
Отец деликатно поинтересовался, что у меня за невеста. Я отшутился – приедем в Скопин, познакомлю. Рассказывать подробнее не стал, чтобы не сглазить.
Засиделись за полночь. Меня разморило, но приходилось крепиться: не дай бог, отец подумает, что я невнимателен. Он, видимо, тоже не хотел сдаваться: а то сын решит, что он уже совсем старик. И когда уже батя, как говорится, стал клевать носом, я предложил ложиться…
Приехав с утра на работу, я первым делом связался по телефону с Агнессой Петровной. Она сообщила, что устроила отцу приём у известного специалиста по глазным болезням. Правда, только на послезавтра. Я начал её благодарить, но Агнесса Петровна перебила меня:
– Полноте, Игорь Андреевич, здоровье самое главное в жизни… Всегда рада помочь вам и Надюше, если это в моих силах.
Приятно было слышать, что оба мы в её понятии – единое целое…
Во второй половине дня позвонили из Института русского языка. Профессор Тихомирова, эксперт, к которой было направлено на исследование предсмертное письмо Залесскои. Она только что получила материалы и хотела уточнить некоторые детали. Чтобы не затягивать дело, я отправился в институт.
Тихомирова, крупная волевая женщина, призналась, что до сих пор подобную судебную экспертизу ей проводить не приходилось.
– А что вас смущает, Маргарита Федоровна? – спросил я. – Отнеситесь к этому, как к обычной своей научной работе. Нам необходимо выяснить, кто автор исследуемого письма. Что оно написано рукой Залесскои, установлено. Но ведь его мог составить другой человек…
– Это мне понятно. Подобной работой я занималась, когда это касалось какого‑нибудь спорного литературного текста. Например, неизвестный отрывок стихотворения принадлежит, допустим, Пушкину или кому‑нибудь другому…
– Вот‑вот, – подхватил я. – Нечто подобное вам прелстоит проделать и в данном случае. Материала для сравнения достаточно?
– В принципе‑да… Но одно дело научная статья, другое – судебная экспертиза. Оформление…
Я разъяснил, как обычно оформляется заключение. И в конце разговора спросил, сколько ей потребуется времени.
Тихомирова ответила, что она не представляет себе объёма работы, и пообещала позвонить.
Через день я был с отцом в Институте Гельм гольца на приёме у глазного врача.
Он.предложил отцу сделать операцию. Хотя сказал при этом, что особенного улучшения зрения может и не наступить: болезнь моего бати – явление возрастное. Ложигься в больницу или нет, глазник предоставил решать нам.
Отец колебался. И уехал домой посоветоваться с матерью.
Я позвонил в Одесскую прокуратуру, чтобы там выяснили, долго ли ещё Залесский будет лежать в больнице.
Оказалось, он выписался два дня назад.
Да, самое время встретиться с ним. Вот геперь и, кажется, был готов. А заключение Тихом ировой могли переслать мне в Одессу.
Я взял билет на самолёт.
Иногда парадокс «спеши медленно» оправдывается. За полчаса до Одессы наш самолёт завернули и посадили и Киеве, в Борисоглебском аэропорту, где продержали целые сутки.
Я решил не испытывать судьбу и перебрался на всепогодный вид транспорта
– поезд.
Одесса всгрегила меня отличной, ясной погодой. До городской прокуратуры я ехал на такси. Разговорчивый шофёр, по‑одесски темпераментный, уверял меня, что так может быть только в Одессе: вчера шторм, дождь со снегом, а сегодня – солнце и штиль. При этом он несколько раз повторил, что везёт меня самым кратчайшим путём.
В прокуратуре сообщили, что номер в гостинице забронирован. Я уже хотел отправиться туда, но меня срочно попросили зайти в кабинет прокурора города: звонили из Москвы.
Это был Эдуард Алексеевич.
– Получено заключение от Тихомировой, – сказал он. – Ты оказался прав…
В его словах слышалось одобрение.
– А как бы его побыстрее сюда? – воскликнул я.
– А мы сделаем так: я дам распоряжение, заключение подвезут к рейсовому самолёту. Передадим через командира корабля.
– Отличная идея! – одобрил я.
– Номер рейса и фамилию пилота сообщим… А ты держи меня в курсе. – В голосе Эдуарда Алексеевича слышались незнакомые для меня нотки уважения. На прощание он пожелал мне успеха.
За окном сгущались ранние зимние сумерки. Небо было чистое и холодное.
После суматошного аэропорта и душного вагона прохладный полумрак гостиничного номера, уютная тишина подействовали расслабляюще. Не зажигая света, я смотрел на темнеющий квадрат окна. И думал о Наде. Нестерпимо захотелось услышать её голос. Я набрал её московский номер по автоматической междугородной связи. Телефон молчал. Попытался ещё и ещё. С таким же результатом.
Потом, как мне показалось, я задремал.
Звонок телефона раздался в абсолютной тишине и темноте. Я нащупал кнопку выключателя настольной лампы.
Брызнул ослепительный свет.
– Товарищ Чикуров? – прозвучал в трубке незнакомый мужской голос.
– Да, слушаю вас.
– Из прокуратуры города беспокоят. Дежурный прокурор Бондарев. Звонили из Москвы. Пакет передали. Рейс № 1691. Вылетает в 20.25… Командир корабля…
– Минуточку, пожалуйста, я запишу.
Я достал ручку, блокнот и записал номер рейса и фамилию пилота.
А поздно вечером, вернувшись из аэропорта, я, признаюсь, не без волнения вскрывал пакет, пересланный мне из Москвы.
В заключении экспертизы говорилось.

«На исследование поступило предсмертное письмо Залесской А. С., начинающееся словами: „Мой милый! Я любила тебя так…“
На разрешение экспертизы поставлен вопрос: кто является автором (составителем) этого письма – Залесская Ангелина Сергеевна или Залесский Валерий Георгиевич?
Для сравнения представлены:, а) свободные образцы письма Залесской А.С. в виде сочинений по русской литературе за 10‑й класс «Образы наших современников в произведениях А. Фадеева», «От Павки Корчагина до Юрия Гагарина» и др. в ученической тетради, дневник Залесской, датируемый от 28 мая до 20 августа (год не указан), письма без дат, начинающиеся словами: «Дорогая тётя Анфиса!», «Оля, здравствуй!» и «Дорогая Танька!», б) свободные и свободно‑условные образцы письма Залесского В. Г. в автобиографии, отпечатанной на пишущей машинке (копия), письмо без даты, начинающееся словами «Милая Ириша!», письмо к Пащенко от 29 июня статьи из газеты (оригиналы) под заглавием «Солнце и море», «Толик, Настя и другие», «Надо ли дудеть в трубу», стихотворения под заглавием «Овраг», «Немножечко грусти и музыка», «Капля земли» (оригиналы).
Исследование.
Развитая письменная речь представляет деятельность, в основе которой лежит речевой навык индивида, характеризующийся стереотипно, то есть определённой устойчивостью структурно‑языковых особенностей изложения. Письменная речь формируется на основе индивидуальных качеств человека: его психологического склада, умственного развития, культурного и образовательного уровня, круга интересов, среды, в которой рос, а затем работал и жил человек. Все это создаёт письменно‑речевой комплекс в виде индивидуальной языковой системы, состоящей из семантических, лексических и грамматических структур, дающей идентификационный материал для установления автора того или иного текста.
Подходя с этих позиций к решению вопроса об авторской принадлежности предсмертного письма Залесской А. С., эксперты нашли нужным изложить следующее.
Основное информационное значение о составителе (авторе) текста имеют семантические признаки, не только передающие общее содержание документа, но и характеризующие стиль изложения, значение и выразительность слов, что, в свою очередь, неразрывно связывает эти признаки с лексикой и синтаксисом конкретного речевого навыка. Исследуемое письмо характеризуется в основном лирико‑патетическим стилем изложения, эмоциональностью, выразительностью и образностью языка. («Мой милый!
Я любила тебя так, как никогда никого не любила. Ты же со дня нашей встречи держал свои чувства как бы на тормозе». «Я дрогнула в какой‑то момент, который я презираю и проклинаю». «Мне кажется, что тонкие, незримые нити нашего духовного родства, которое грело соединение двух душ, порваны». «Без любви постылы все краски существования». «Я не имею права пользоваться чужой красотой мира» и т. п.). Фразы письма построены грамматически правильно, по принципу повторения одних и тех же союзных слов и аналогичных глаголов, что усиливает патетику и приподнятость. В письме много сложных предложений. Лёгкость стиля и непринуждённость повествования не затрудняет частое использование – некоторых излюбленных слов: «любить», «чувства», «душа» и т. д. Вместе с тем следует отметить, что словарь автора (составителя) письма достаточно богат и он свободно им пользуется.
Письменно‑речевой навык Залесской А. С., отобразившийся в представленных образцах, характеризуется простотой и спокойным повествованием, описательностью. «Только что ушёл Валерий. Слушали пластинки». «Сессия позади.
Проскочила». «Таллин – красивый город. Старинные средневековые улицы. Большой собор». «Юрий Гагарин удивил весь мир своим подвигом, облетев нашу планету за час»
и т. п.
В процессе сравнительного исследования письменноречевого навыка, отобразившегося в предсмертном письме, с письменно‑речевым навыком Залесской А. С., выразившимся в сочинениях, дневнике, письме к тёте, устанавливается, что первый отличается от второго как семантически, так и стилем изложения, синтаксически и лексически. Письменная речь в предсмертном письме представляет совершенно другую языковую систему, что позволяет прийти к выводу, что Залесская А. С. не могла быть автором (составителем) исследуемого письма, оно составлено не погибшей, а другим лицом.
Письменно‑речевой навык Залесского Валерия Георгиевича представляет высокоразвитую языковую систему, характеризующуюся лирическим образным стилем, лёгкостью и непринуждённостью выражения мыслей, яркой эмоциональностью в образцах его письменной речи – статьях, стихотворениях, автобиографии, письме.
Сложные предложения, образный язык, лёгкое владение грамматикой характерны для предъявленных образцов:
«Через судьбу не перепрыгнешь». «Милая Ириша! Слышишь, как ласково звучат эти два слова?» «Однако не могу себе простить: я не сумел задержать тебя в Одессе хоть на один денёчек, на самый маленький, но для нас он был бы самым больший и значительным на всем белом свете».
«Хочу прийти к тебе по той тропинке, которая лежит между нами». «Откликнись своему эху. Оно чистое, чище, чем вода моря». «Я заглянул в тебя, овраг, поросший, тихий, мрачный, тёмный». «Вяжите узлы, крепче вяжите, аргонавты наших дней, сменившие весла и лёгкий парус на дизель»
и т. п.
В процессе сравнительного исследования письменно‑речевого навыка, отобразившегося в предсмертном письме, с навыком Залесского В. Г. устанавливаются, совпадения степени владения письменной речью, стиля, манеры изложения, основного лейтмотива, особенно любовного, семантика, грамматика, лексика.
Были установлены совпадения в употреблении излюбленных слов, стереотипных предложений, фраз, сравнений.
Например, «через судьбу не перепрыгнешь». Эти совпадения приложены в таблице (см. приложение). Установленные совпадения настолько существенны, устойчивость и характерность их настолько очевидны, что в совокупности они образуют идентификационный комплекс, являющийся основанием для вывода, что автором (составителем) предсмертного письма Залесской А. С. является её муж Залесский В. Г.
Вывод.
Автором (составителем) этого письма является Залесский Валерий Георгиевич.
Эксперты: доктор филологических наук, профессор М. Ф. Тихомирова, кандидат филологических наук. Е. Л. Гольц».

Закончив читать заключение, я встал, прошёлся по узкому пространству номера.
То, что было только догадкой, когда я собирал письма супругов Залесских, теперь облекалось в довольно твёрдую истину.
От убеждённого тона заключения (во время чтения я отчётливо представлял себе Тихомирову, её глубокий, грудной голос) мысли, мои суждения, факты, собранные по делу, пришли в движение, складываясь в логические построения.
Итак, Залесский не только знал о существовании предсмертного письма, он был его автором. Интересно, он диктовал или сначала набросал текст своей рукой, а Аня потом его переписала? Один вопрос, правда, прояснился – откуда появился ещё вариант, оттиск которого сохранился на листах тетради, обнаруженной мною в доме убитой. Видимо, текст обсуждался. По той или иной причине первоначальный был отвергнут.
Пойдём дальше. Для чего и почему супруги составили письмо? Залесская – взрослый человек. Чтобы подбить её написать такой документ, нужны серьёзные основания.
А может быть, это была игра?
Настораживал один штрих: письмо опиралось на материал, имеющий сходство или бывший в действительности, – отношения Ани с Ильиным, а может быть, с другим мужчиной. Это делало его правдоподобным. Это правдоподобие для чего‑то было нужно.
Если бы Залесская хотела покончить с собой, вряд ли прибегла бы к помощи мужа, чтобы получше сочини гь последнее послание к… нему же. Никакой логики.
Для чего же его писали? Кому это было на руку? Залесскому?
Я ещё и ещё раз перебирал возможные мотивы, которые могли толкнуть его на убийство. Обоснованных не находил. А с другой стороны, трудно до конца познать человека, догадаться, что у него на уме, в душе.
Если оставить вопрос о поводе, в этой ситуации убийцей мог быть и Залесский. Но у него алиби. А вот насколько оно бесспорно, я так и не знал.
Один сомнительный момент: он разбудил среди ночи хозяйку Станислава Матюшину. Так и хочется думать – обеспечивал свидетеля. Но это тоже только подозрение. Прямыми уликами того, что он побывал ночью на месте преступления, следствие не располагало.
Возможен и такой случай: если о существовании письма знал Залесский, почему не знать об этом ещё кому‑нибудь? Тому же Коломойцеву. Или третьему лицу. Ведь этот человек просто‑напросто мог присутствовать при написании…
Да, очень важный момент. Надо выяснить, когда было написано письмо. Если задолго до убийства, то оно могло случайно попасть в руки кому‑нибудь из гостей Залесских.
Бывали – у них многие. В доме нередко устраивались пирушки.
В который раз я перебирал в голове людей, которые вращались около Залесских, имели с ними знакомство, близкое или случайное. Искал мотивы, по которым тот или иной пошёл бы на преступление. И проворочался в постели до тех пор, пока не начала светлеть полоска между шторами на окнах.
Наскоро позавтракав в гостиничном буфете, я отправился в отдел внутренних дел района, где проживал Залесский. Я решил так: доставить его в прокуратуру в сопровождении работника милиции. А после допроса тут же поехать к Залесскому домой, произвести обыск.
Участковому инспектору были даны соответствующие указания‑обеспечить понятых и так далее.
Затем меня на дежурной машине отвезли в прокуратуру. Прокурор города распорядился выделить мне кабинет для допросов.
До встречи с Залесским оставалось ещё с полчаса.
Я связался с Североозерским РОВДом. К счастью, Ищенко оказалась там.
– Добрый день, Игорь Андреевич, – обрадованно поздоровалась Серафима Карповна.
– У нас утро…
– Да, да… А я вас разыскиваю, Игорь Андреевич, звонила в Москву. В отношении вашего задания. Кое‑что выяснилось. Во‑первых, на почту от Залесского никому никакой корреспонденции после вашего отъезда не поступало.
Во‑вторых, восьмого июля, в день убийства, из знакомых Залесских в совхоз приезжали два человека. Корреспондент районной газеты Шапошников. Он пробыл в Крылатом два дня.
– У кого он останавливался?
– Где и вы, в совхозной гостинице… Второй – Генрих…
– Пожалуйста, подробнее об этом.
– Генриха в день гибели Залесской подвёз в Крылатое водитель Североозерского молокозавода Улзытуев. Он узнал Генриха по фотороботу… Подвёз часов в десять вечера.
Говорит, «коробейник» дал ему за это зажигалку и три рубля.
– Специально попросил поехать в совхоз «Маяк»?
– Нет. Ему было по пути.
– А обратно?
– Когда и с кем Генрих уехал из Крылатого, установить пока не удалось.
Я поблагодарил Ищенко за важные сведения. Она записала мой гостиничный телефон и телефон Одесской прокуратуры.
Минут через двадцать после разговора с Серафимой Карловной появился Залесский в сопровождении старшины милиции.
Высокий, средней длины волосы, модные усы‑кончики опущены чуть ниже уголков губ, короткая дублёнка, джинсы.
– Следователь по особо важным делам при прокуратуре РСФСР Чикуров, – представился я. – Игорь Андреевич.
– Очень приятно. – Залесский огляделся, на какой стул сесть. Он старался держаться с достоинством.
– Вы разденьтесь…
Я давал понять, что разговор будет долгим. Не знаю, понял ли он меня должным образом, однако нашёлся, что ответить:
– Топят у вас хорошо.
Залесский повесил дублёнку на нелепую круглую деревянную вешалку в углу кабинета, которая тут же скособочилась.
Проведя обеими руками по волосам, сел на стул напротив меня.
– Паспорт, пожалуйста, – попросил я.
– Вот. – Он достал паспорт из заднего кармана джинсов. Тонкой вязки свитер с воротником под шею облегал его стройный торс.
Вообще‑то внешне он был симпатичен. Внимательные темно‑серые глаза, правильные черты. Правда, мне показалось, что рот у него чуть‑чуть несимметричен. А может, просто неправильно подстрижены усы.
Пока я заполнял бланк протокола допроса, Залесскии рассматривал свои руки.
– Ну, Валерий Георгиевич, давайте побеседуем, – сказал я, закончив писать.
– Я готов, – откликнулся он спокойно.
– Вы уже давали показания. И не раз. Я их читал.
Не будем перемалывать известное. – Залесскии согласно кивнул. – Вот что я хочу спросить. Как вы с Аней писали так называемое предсмертное письмо?
– То есть… Простите, я не понял… – вскинул он на меня удивлённый взгляд.
– Что тут непонятного: я спрашиваю, как вы писали с Аней так называемое предсмертное письмо: сначала сами набросали и она переписала или диктовали?
– Ну… Что… что вы такое? Я не… – от неожиданности он чуть ли не заикался. – Это же её письмо перед смертью!
При чем здесь я? Потому и предсмертное, что пишет человек, который объясняет причину и так далее‑.
Я молчал. Ждал, пока он выговорится. Залесскии остановился. И, видя, что я продолжаю молчать, добавил:
– Товарищ следователь, вы говорите такое, простите, что в голове не укладывается,
– Вы хорошо помните это письмо?
– В общих чертах. Его взял следователь, чтобы приобщить к делу…
– Это был второй вариант?
Залесекий посмотрел на меня с испугом, и, приложив красивую кисть руки к груди, страдальчески произнёс:
– Товарищ следователь, ну откуда мне знать, сколько вариантов написала Аня?
– Хотите, я вам напомню начало первого варианта?
– Может, вы действительно обнаружили что‑нибудь… Но когда я утром, придя от Коломойцева, застал дома эту страшную картину, на столе было одно письма… – Он дрожащей рукой провёл по лбу.
– Я вам все‑таки прочту. Слушайте. «Мой любимый!
Я любила тебя так, как никого никогда не любила. Полюбила со дня нашей первой встречи. Но ты раскрылся не сразу. Тогда я не понимала, что тебе для этого нужно время, и сомневалась в тебе, потому что ты говорил, правда шутя, что не женишься на мне…» Этот вариант вам не понравился…
– Почему мне?! – воскликнул он.
Мне показалось, Залесскии сразу же понял: у. меня есть какая‑то важная улика и последним восклицанием он себя выдал.
– Возможно, вам обоим, – произнёс я миролюбиво. – Но по‑моему, вам. Литературой занимаетесь вы…
– Не знаю, не знаю, о чем вы… – Залесскии не мог справиться со своими руками, со своими глазами.
Он был ошеломлён. Конечно, для него это – мистика.
Потому что набросок первого варианта, разумеется, уничтожили. Я был почти наверняка уверен, что мысли Залесского заняты тем, как я узнал о первом варианте. Он мучительно вспоминал, что с ним сделал…
– Так ответьте все‑таки на мой вопрос, – настаивал я.
– То, что вы прочли, филькина грамота… – Залесскии начинал кипятиться. – Откуда вы это взяли, неизвестно. Так можно придумать бог знает что…
– Я вам потом скажу, откуда мне стал известен этот текст, – сдержанно остановил я его тираду.
– Где и что вы нашли, меня не касается, – сказал он, все более смелея.
– Так вы будете отвечать или нет?
– Не буду… Абсурд!
– Хорошо. А для чего писалось это письмо?
Залесскии возмущённо произнёс:
– Я же вам русским языком…
– Ладно, – оборвал я его, – Не будем тратить время попусту. Ознакомьтесь, пожалуйста…
Я протянул ему заключение Тихомировой. Залесскии, положив руку с документом на колено, углубился в чтение.
Листы мелко дрожали. Было видно, что он возвращается к прочитанному, читает и снова возвращается. Тянул время? Не знаю. В его состоянии трудно сразу воспринять такой сложный текст с научными выкладками. Лицо Залесского покрылось красными пятнами. На последней странице он остановил своё внимание надолго. Думает. Лихорадочно ищет, что ответить.
– Что скажете? – спросил я, не дожидаясь, когда он отдаст мне заключение.
Залесскии положил бумаги на стол, закрыл лицо рукой.
– Валерий Георгиевич, – сказал я доверительным тоном, – вы человек здравомыслящий. Сопоставьте два факта:
вы вместе с Аней пишете это письмо, потом вашей жены не стало. Какой напрашивается вывод?
Он встрепенулся и, отодвигая от себя воздух обеими руками с растопыренными пальцами, испуганно проговорил:
– Нет, нет… Это трагическое стечение обстоятельств…
Прошу вас, поверьте…
По‑моему, он был сломлен.
– Хорошо. Объясните мне все. Заключение филологов для меня убедительно. Я верю в их вывод…
– Я объясню, объясню, – торопливо перебил он. – Составителем я не был… Неправильный термин. Редактором – это вернее. Нет, как бы это выразиться, литературная запись… Я хочу сказать, мысль, идею письма мы обсуждали вместе. А уж как написать, это я…
Я не стал спорить. Главное‑он признавался.
– Для чего все это понадобилось?
– Я расскажу. Как было, так и расскажу. Воды можно?
– Конечно.
Если дошло до воды, значит, дело двинулось. Я весь напрягся. Сейчас Залесский скажет (или попытается скрыть) основное.
– Вы знаете, конечно, Аня и Ильин… Короче, в двух словах. Письмо было написано, чтобы Ильин наконец оставил в покое её и вообще нашу семью… Он преследовал Аню везде, в Вышегодске, в Крылатом… Я не буду говорить, хорошо или плохо я вёл себя по отношению к Ане. Эго наше семенное дело. Я к ней вернулся… Для Серёжки стал настоящим отцом. Наладилось у нас. Уехали от сплетён из Вышегодска. Так за каким чёртом он помчался вслед за нами в Крылатое? Лезет куда не надо… Почему, видите ли, она пошла работать в садик, а не работает в поле агрономом! Какое его дело? Аня была в положении, я заботился о её здоровье. В конце концов, о своём будущем ребёнке тоже… Он не давал Ане покоя… В совхозе смеялись. А мне каково? Драться с ним? Варварский способ решать взаимоотношения… Ну, прав я или нет?
Он ждал, видимо, сочувственного ответа.
– Продолжайте, – кивнул я.
– Мне передавали, что нц. видели вместе в ресторане в Североозерске. Вино заказывали. Я спросил у Ани, так ли это. Она ответила, что да. Только вино она не пила.
И якобы Ильин опять за своё принялся: почему не занимается общественной работой… В общем, при каждом случае, под видом этакого идейного деятеля все пытался с ней…
Л, – Залесский махнул рукой, – кто же вытерпит, Игорь Андреевич? Не скажу, чтобы я был очень ревнивый, но ведь любого можно донять… И вот как‑то мы сидели, думали, что бы такое предпринять, чтобы Ильин убрался из Крылатого. Не знаю, у кого из нас первого возникла мысль о письме. Якобы он довёл Аню до того, что она решила покончить с собой. А я будто бы в последний момент спас её…
И показать это письмо Ильину…
– Так все‑таки у кого возникла идея у вас или у Лии? – уточнил я.
– Какое это имеет значение?
– Имеет, Валерий Георгиевич.
– Может быть, у меня… Не помню точно… Ну, написали… Я сказал Ане, что если Николай сам не уедет, то пойду к Мурзину с этим письмом. Вот тогда бы Ильин тут же вылетел из совхоза… – Залесский вздохнул. – Вот зачем письмо… Ужасное совпадение…
– Вы показали письмо Ильину?
– Нет, не успел.
– Л когда оно было написано?
– Точно не помню. За неделю, кажется, до того. как она… – Залесский судорожно вздохнул.
– Хорошо, Валерий Георгиевич… Вы что, не были уверены в своей жене?
– Кто может быть уверен в женщине до конца? Тем более ухаживания Ильина в Вышегодске…
– А может быть, у вас разыгралось воображение? Почему вы не допускали, что Ильин действительно считал, что Ане надо работать по своей специальности? Заботился… Не потому ли вы уговорили Аню не вставать на комсомольский учёт?
– Она сама… – выдавил он из себя. Но я видел – лжёт. А Валерий продолжал: – Ильин заботился! Как бы не так! Верьте ему больше! Он и под меня копал…
– Каким образом?
– Когда я поступал на должность заведующего клубом, то совершенно не представлял себе, что это такое…
Как на каждом месте, оказывается, свои порядки и традиции. Чтобы получить хороших артистов, надо подмазать кое‑кому. Выбить шлягерный фильм, какой‑нибудь детектив или заграничную ленту про любовь‑тоже надо поставить бутылку коньяка. Аппаратура для кинокружка – опять, как говорится, давай на лапу… Пробовал по закону, ничего не получилось. Кругом ведь жулики. В итоге план горит, зритель не идёт, Мурзин костерит на собраниях… Ципов меня надоумил, как надо действовать. А деньги откуда?
Зарплата мизерная. Ципов опять подкинул идею: продавать незарегистрированные в райфо билеты… Вот так и сдвинул дело с мёртвой точки…
– Вы продавали билеты на киносеансы, а деньги брали себе?
– Что вы! – испуганно воскликнул Залесский. – Я же объяснял для чего… Ну, Ильин узнал об этом. И выложил Ане, Грозился меня разоблачить… Вот так одно к одному и получилось.
– Вы хотите сказать, что боялись разоблачения со стороны Ильина?
– Он мог устроить мне большую неприятность.
– Ладно, давайте вернёмся к письму, – сказал я. – Вы знали, как оно появилось. Почему не рассказали следователю?
– Я испугался.
– Чего?
– Что следователь подумает, будто я склонил её к самоубийству… Между прочим, то, что вы читали, это второй вариант. Первый написала сама Аня. Получилось нескладно, невразумительно, хотя, как я потом анализировал, искренне. Я до сих пор не знаю, было у неё с Ильиным чтонибудь серьёзное или нет. Ход, задуманный нами против него, возможно, подсознательно, был продиктован действительным чувством её вины. Скажу откровеннее: после её смерти я считал, что она была беременна не от меня, а от него… Вы читали «Аварию» Дюренматта?
– Да. И видел фильм по телевизору.
– Вспомните, там тоже началось с игры. А чем кончилось? Человек повесился. Кстати, в фильме другой конец, не знаю, зачем только… И вот я прихожу от Коломойцева утром… Аня… Письмо… Поверил бы мне следователь?
Тут уж надо было думать о Сергее. О нем я и вспомнил в первую очередь. Представьте моё положение. Я ведь знаю Уголовный кодекс.
Залесский вынул чистый, выглаженный и сложенный квадратиком носовой платок, вытер лоб и дрожащие руки.
– Прочтите, пожалуйста, протокол и распишитесь, – сказал я.
Залесский читал протокол внимательно, держа в руке красивую иностранную авторучку.
Правду он сказал или солгал? Версия его выглядела вполне правдоподобно. Сочинить её экспромтом… Впрочем, у него для этого было достаточно много времени. Выросший в семье известного адвоката, человек, по всему, любознательный, Залесский мог догадаться, что визит Ищенко, новое расследование – вс„это неспроста.
– Но ведь я сам рассказал вам о письме! – оторвался Залесский от протокола.
– После предъявления вам заключения экспертизы, – сказал я.
Залесский вяло пожал плечами: мол, если вы настаиваете, мелочиться не буду.
Он расписался где полагается, вернул протокол, вопросительно посмотрел на меня. Я намеренно медлил. Залесский не выдержал, спросил:
– Я могу идти?
– Нет. Мы закончили с одним вопросом. Перейдём к другому.
Он молча кивнул. Снова полез за платком в левый карман джинсов, забыв, что от волнения положил его в правый.
– Вот ещё одно заключение. Ознакомьтесь.
Я дал ему заключение Яшина, судмедэксперта, проводившего эксгумацию трупа Залесской.
Говорят‑опрокинутое лицо. Вот такое было сейчас у Залесского. Это – как смотреть на жуткое зрелище, не в силах оторваться от него, но и не в силах больше видеть…
Он страдал. Но от чего? Если убил он‑воспоминание о содеянном? А если не он – ведь это его жена…
Кончив читать, Залесский глухо произнёс:
– Это ужасно! Стае писал мне, что ходят слухи… Но я не мог поверить в это!
Красивый лоб его побелел, как‑то сразу обозначились глазницы, зрачки неестественно расширились. Мне показалось, что он близок к обмороку.
– Я всю ночь был у Коломойцева… Стае подтвердит, тётя Дуня… Матюшина… Товарищ следователь, чесчное слово, я не отлучался ни на минуту. Утром я пришёл домой, она уже была неживая, – заговорил он лихорадочно. И мне врезалось в сознание слово «неживая». Он, видимо, боялся сказать «мёртвая». – Клянусь сыном, – продолжал Залесский истерично, – я не убивал. До сих пор, вот до этой минуты, был уверен, что она покончила с собой… Думал, все это сплетни…
Я испугался за него. Мне вдруг показалось, что Залесский сейчас сползёт со стула, распластается на полу, потому что он стал говорить все тише, тише, его голос перешёл в бормотание, сквозь которое я различал лишь отдельные слова: «…за что… бедная Аня… злой рок…»
– Валерий Георгиевич, – сказал я твёрдо, – выпейте воды.
Он машинально взял стакан и, когда пил, залил водой свитер и джинсы. Да, натура не из сильных. В довершение всего он, неловко, ставя стакан на место, уронил его, и тот разбился. Залесский бросился собирать осколки. Я тоже принялся помогать ему, отобрал (именно отобрал, а не взял) остатки стакана и кинул в корзину для бумаг.
– Простите, ради бога, – сказал Залесский. – Прямо как обухом по голове… Аня до сих пор часто снится мне…
Такая красивая, тёплая… Вам, конечно, этого не понять.
Он притих, отрешённо глядя в окно.
Меня кольнуло слово «тёплая». Очень понятное, человеческое слово. И мне вспомнилось, что он приезжал в Крылатое поставить памятник. Может быть, внутренний его мир, который я представляю себе, мало чем похож на настоящий? Кто‑то сказал, что человек может быть и великим и ничтожным…
Жалость сдавила мне грудь. И тут же возникла досада на самого себя: расслабился.
– Продолжим, – сказал я. Залесскии печально кивнул. – Как вы думаете, кто мог убить вашу жену?
– Не знаю… Не могу себе даже представить кто…
– Когда вы написали письмо, куда вы его дели?
– Кажется, в тумбочке валялось… Знаете, решиться на такой шантаж…
– Кто‑нибудь помимо вас с Аней знал о существовании письма?
– Нет, – подумав, ответил Залесскии.
– Коломойцеву не говорили о нем?
– Нет.
– А Ципову?
– Ни в коем случае… Может, Аня кому‑нибудь сказала? Теперь не узнаешь…
– Когда вы зашли утром девятого июля домой, где лежало письмо?
– На столе.
– В вашем доме часто бывали друзья, знакомые?
– Ну как часто? Бывали. Так ведь какие развлечения в совхозе? Ко мне люди тянулись. – Это он произнёс не без гордости. – Молодёжь в основном.
– Из района кто‑нибудь бывал?
– Из района? – задумался Залесскии. – Инспектор отдела культуры.
– Юрий Юрьевич?
– Да. Раза два был сотрудник районной газеты Шапошников. О клубе писал.
– А из других городов?
– Кто поедет в такую глушь? Впрочем, ребята из стройотряда заходили в гости…
– Что за гость был у вас двадцать пятого июня?
– Двадцать пятого июня? – удивился 5алесский.
– Да, Генрихом зовут.
– Нет, не было у нас никакого Генриха… Я точно помню, – ответил Залесскии.
– И друзей у вас с таким именем нет?
– Есть. В «Вечерней Одессе» работает. Но я знаком с ним всего три месяца… Постойте, какого, вы говорите, числа?
– Двадцать пятого – июня, – повторил я.
– Так меня в этот день не было в Крылатом, Ездил в Североозерск… Да, в отдел кинофикации… Откуда мне знать, были у нас гости или нет? Думаю, Аня сказала, если бы были…
Он спокойно выдержал мой взгляд. Был Залесскии двадцать пятого июня дома или нет, я в данный момент проверить не мог. И продолжать разговор без убедительных фактов не имело смысла. Приезжал же Генрих в Вышегодск в отсутствие Залесского. Из показаний Завражной, к которой приходила в тот вечер Аня за иконой, на этот счёт нет особой ясности. Залесская сказала, что опять приехал какой‑то «тип». О муже, кажется, речи не было. Он мог и отсутствовать.
А если бы даже Аня сказала, что Валерий был? Мы не знаем, какие отношения у неё с Генрихом. Соврать недолго…
– А восьмого июля вы никого не ожидали в гости?
– Нет, не ожидал… Ожидал бы, так не отправился к Коломойцеву.
– Свидетели показывают, что восьмого июля Генрих приезжал в Крылатое. Около десяти часов вечера. Может, вы что‑нибудь заметили утрём девятого июля дома? Окур" н, например, или ещё что?
Залесскии сдвинул брови, напрягая память. Посмотрел в пол, в окно, на меня. И покачал головой:
– Нет, не заметил. Да и не до этого мне было.
Не знай, что с ним произошло. Он вдруг совершенно потерял интерес к тому, о чем я его спрашивал. Углубился в себя, о чем‑то тихо, упорно скорбя. После перенесённого потрясения Залесскии или не мог, или отказывался со мной разговаривать. «Нет… не знаю… не видел…» – сит рго ответы.
Я решил оставить вопрос о Генрихе на следующий день.
Залесскии подписал протокол не читая, молча взял повестку на завтра и, отрешённо попрощавшись, вышел из кабинета.
Подождав несколько минут, я позвонил в опорный пункт охраны порядка ожидавшему звонка участковому инспектору, на чьём участке проживал Залесскии. И тут же выехал на машине прокуратуры произвести в доме Залесских обыск. Если Генрих дружил с Валерием, то вполне вероятно могло отыскаться письмо или ещё что‑либо, подтверждающее их знакомство. И если бы Залесскии захотел уничгожить эти доказательства, то не успел бы: я опередил бы его.
Через двадцать минут‑мы стояли с понягыми (два соседа) и участковым инспектором перед массивной высокой – дверью с медной табличкой «Адвокат Г. С. Залесскии».
Звук звонка еле пробивался на лестничную площадку.
Дверь приоткрылась, и в проёме показалось недоуменное лицо женщины, холёное, с яркими звёздочками бриллиантов в мочках ушей. Не знаю почему, но такие серёжки. – в тонкой оправе, простые и строгие‑казались мне всегда верхом аристократизма.
– Вам кого? – спросила женщина, тоном давая понять, что мы ошиблись адресом.
– Залесский Валерий Георгиевич здесь проживает? – спросил я.
– Проживает… Но его нет дома… Не знаю, где сын… – Залесская удивлённо оглядывала всю группу.
– Разрешите войти. Вот постановление на обыск… Вот моё удостоверение.
Залесская отступила в коридор, все ещё не понимая, а вернее, не желая верить в реальность такого визита. Помоему, она даже взглянула на медную табличку на двери с витиеватой надписью.
Понятые – смесь любопытства и смущения – зашли в коридор. Хозяйка предложила нам снять пальто, сменить обувь на домашние туфли, несколько пар которых стояло в нижнем отделении вешалки.
Я попросил Залесскую проводить нас в комнату Валерия.
Просторная квартира в доме постройки начала века была обставлена красиво и дорого.
Полина Модестовна‑так звали мать Валерия‑держалась с большим достоинством. Во всяком случае, выдержки у неё куда больше, чем у сына. Она сообщила, что ушла утром в магазин, а когда вернулась, Валерия уже не было. Муж в отъезде, во Львове, на судебном процессе в качестве защитника (это, видимо, предназначалось мне:
такой известный адвокат, что приглашают из других городов), а внук гуляет с няней на улице.
В комнате Залесского‑младшего одна стена‑сплошные стеллажи с книгами. Добротный диван, письменный стол. При обыске книжные шкафы и стеллажи всегда вызывали у меня уныние. Я приступал к ним обычно в последнюю очередь.
Первое, что бросилось в глаза, – вместительный кожаный чемодан с молниями и ремнями. Он лежал раскрытый на диване, заполненный до половины. Были видны только летняя мужская сорочка и шорты. На диване, письменном столе, стульях‑всюду были разложены вещи, приготовленные, видимо, в дорогу. Стопка выглаженных носовых платков, электробритва в футляре («Ремингтон», английского производства), рубашки, носки, портативная пишущая машинка, любительская кинокамера «Киев», замшевая курточка, новые, ещё не надёванные, мужские босоножки (импортные), пачка конвертов с надписью «.Par avion» для международных отправлений, дорогая гитара с инкрустированным грифом. Беглого взгляда было достаточно, чтобы определить: собирались куда‑то надолго. Куда же – понять было трудно. Шорты и тёплый свитер, светлый летний костюм и мохнатая меховая шапка, разобранное удилище спиннинга и ракетка бадминтона с запечатанной коробкой воланов…
Видя, что я несколько озадачен, хозяйка квартиры сказала:
– Валерий завтра утром уходит в загранплавание, а ещё столько дел…
Она давала понять, что приход мой – недоразумение, которое нужно поскорее разрешить.
– Какой обыск, если сын едет за границу? – продолжала Залесская, искренне недоумевая. – На три часа заказано такси. Они ведь за день должны прибыть на корабль…
Звонили уже, беспокоятся…
– Кто звонил? – вырвалось у меня.
– Генрих. Приятель сына. Они отправляются вместе…
Я посмотрел на часы. Без четверти два. Мой мозг работал лихорадочно. Что‑то надо было предпринять. Куда направился из прокуратуры Валерий Залесский? После того, что я сообщил ему о Генрихе…
– Как фамилия Генриха, где он живёт? – спросил я у хозяйки.
– Глазков, Генрих Васильевич, – удивлённо посмотрела она на меня. – А вот где живёт, право, не знаю. Можете узнать у сына…
– Кто он, чем занимается? – У меня было слишком мало‑времени для всяких формальностей.
– Он устроил Валерия в плавание… Где работает? Даже затрудняюсь сказать.
– Давно они знакомы?
– Порядком… Лет восемь‑десять назад мой муж вёл дело Глазкова. Как адвокат. Генрих случайно попал в какую‑то нехорошую историю… Муж дело выиграл. Глазкова оправдали. И, представьте себе, сейчас это положительный, культурный… – она не закончила мысль. В коридоре раздался телефонный звонок. – Это, наверное, он.
Залесская двинулась к двери, но я остановил её:
– Постойте, я возьму трубку сам.
Я бросился в прихожую, схватил трубку.
– С кем я говорю? – спросил грубоватый женский голос.
– Это квартира Залесских, – ответил я.
– Хозяин сам, что ли?
У меня мелькнула мысль: не попросил ли кого‑нибудь Валерий или Генрих разведать, что происходит в квартире.
– Слушаю вас, – ответил я нейтрально.
– Вы, пожалуйста, не волнуйтесь, – сказала женщина.
В сочетании с хрипловатым голосом эта фраза прозвучала задушевно и искренне. – Это вам из больницы звонят…
Ваш сын у нас. Вы, папаша, на самом деле не переживайте сильно…
– Да говорите же, что случилось? – Я прикрыл трубку рукой, потому что на меня смотрела Залесская, выйдя из комнаты Валерия в коридор.
– Ему наложили гипс, уколы сделали. Вот попросил позвонить домой. Сам попросил… Машина его задела.
– Где он лежит?
– Вторая городская больница, травматологическое отделение, шестая" палата.
– Спасибо, – машинально поблагодарил я.
– Что‑то случилось с Валерием, да? – бросилась ко мне Залесская. – Прошу вас, скажите правду!
Я растерялся:
– Полина Модестовна, пожалуйста, не волнуйтесь…
Да, Валерий в больнице, но он жив и… В общем, как будто ничего страшного…
Она заметалась по коридору, зовя какую‑то Машу, видимо няню внука. И, вспомнив, что той нет, сорвала с вешалки пальто.
– Я должна быть с ним, понимаете, с ним! – чуть ли не схватила она меня за пиджак. Куда девался её апломб!
Наверное, в такие минуты все матери ведут себя одинаково.
Хорошо, что нашлась одна из понятых, женщина средних лет.
– Полина Модестовна, возьмите себя в руки… Где у вас аптечка? – Она конечно же знала Залесскую хорошо‑соседи, и теперь в ней заговорили простые человеческие чувства.
– Ольга Павловна, голубушка, – взмолилась Залесская, натягивая на ноги лаковые сапожки, – там, в кухне, справа в шкафчике капли Вотчала… Двадцать капель…
Я.решил прервать обыск и ехать вместе, с ней в больницу.
Как это угораздило Валерия Залесского попасть под автомобиль? Я вспомнил его совершенно подавленное состояние, с которым он уходил после допроса. Неужели сам?..
Соседка принесла Залесской рюмку с мутной жидкостью и чашку с водой. В коридоре резко запахло лекарством.
– Полина Модестовна, – предложил я, – поедемте на нашей машине.
– На чем угодно, только скорей.
Понятых я отпустил. Участковый инспектор остался ждать няню с внуком. Я отвёл его в сторону и дал указание, что отвечать, если будет звонить Генрих. В машине передал Полине Модестовне разговор с санитаркой, пытаясь смягчить его ещё больше. Залесская молча прикладывала платочек к глазам, но, в общем, держалась.
Только когда врач подвёл нас к палате и она увидела сына, лежащего на больничной койке с поднятой вверх загипсованной ногой, Залесская расплакалась, бросилась к Валерию.
Мы с хирургом прикрыли дверь, оставшись в коридоре.
– Как он? – спросил я.
– Он‑то что, – вздохнул врач. – Перелом. Ну, шок был небольшой. А водитель… – Хирург покачал головой и посмотрел на часы. – До сих пор оперируют. Сам завотделением.
Тяжеленная черепная травма. Раздроблён весь левый плечевой сустав… У мужика трое детей, жене кто‑то сообщил, сидит возле операционной… На её лицо глянуть невозможно…
– Вы знаете, как это произошло?
– Рассказывают, что этот парень сам бросился под машину. Шофёр чудом успел свернуть и‑в угол дома. Наверное, опытный водитель. Самосвал!
– Я могу побеседовать с Залесским?
– По вашей линии, хотите сказать?
– В общем, да… Допросить.
– Это срочно?
– Срочно.
– Ну хорошо, недолго‑можно. Только и я там буду.
За него в ответе, как говорится…
– Пожалуйста.
Хирург заглянул в палату и довольно бесцеремонно произнёс:
– Мамаша, повидались, достаточно… Мы и так сделали для вас исключение.
– Иди, мама, все будет хорошо, – услышал я голос Валерия.
Послышался звук поцелуя. Залесская вышла.
– Что с шофёром? – спросил Залесский у врача, когда мы вошли в палату.
– Плохо, – хмуро ответил хирург, и мне показалось, что он хотел крепко выразиться. Наверное, выразился бы, не присутствуй я. Понять его можно: он знает, что сейчас делается в операционной, помнит, что у дверей сидит убитая горем женщина, которой, возможно, не суждено увидеть мужа живым. Да, атмосфера была тягостной.
– Голова не кружится? – спросил у Залесского врач.
– Нет.
– Не тошнит?
– Нет.
Хирург подумал минуту и бросил:
– Вы начинайте, а я сейчас вернусь. – И вышел из палаты.
Я сел на единственный стул.
– Игорь Андреевич, – начал Залесский вполне твёрдым голосом, – я вам сказал неправду насчёт Генриха… Когда вы мне сообщили, что он был восьмого июля в Крылатом, я понял все… Почему он посоветовал шантажировать Ильина, звонил специально из Североозерска, написали ли мы с Аней якобы предсмертное письмо… Какой же я был слепец! Но я никогда не мог предположить, что Генрих способен на убийство. Знал, что он деляга, не чист на руку, беспощаден… Но поднять руку на женщину! И таким ужасным способом!
– Он был двадцать пятого июня у вас дома?
. – Как снег на голову свалился. Я думал, что он не найдёт меня в Крылатом. Недооценивал его…
– А теперь, пожалуйста, по порядку. Откуда вы знаете друг друга, что вас связывало, о его визите двадцать пятого июня…
– Как познакомились? Отец был защитником по делу, по которому приходил Генрих. Полностью‑Генрих Васильевич Глазков… Я не знаю точно, что было на процессе, кажется, кто‑то изменил показания или ещё что. Короче говоря, отец дело выиграл. Генриху вынесли оправдательный приговор. Я учился тогда в десятом классе. В благодарность, что ли, но он стал меня опекать. Водил в рестораны, подкидывал кое‑что из вещей. Куртку там, джинсы – это особый дефицит, – стильный плащ… В Одессе я в институт не поступил, срезался. Знакомые отца написали из Вышегодска, что там легко поступить в сельскохозяйственный институт. Мне было все равно. Диплом на самом деле нужен был родителям. Как же, сын обязан иметь диплом.
Короче, я уехал в Вышегодск, потерял Генриха из виду…
После третьего курса приехал на каникулы домой, встретил его на Дерибасовской. Он сказал, что перебирается в Таллин. Дал адрес… Когда у нас с Аней все началось, я вспомнил о нем. Поехали с ней к Генриху, как бы в свадебное путешествие… Он устроил нам такую жизнь, о! – у Залесского неожиданно прорвались одесские нотки.
– На такси в Тарту, – кивнул я, – обеды в «Паласе».
Записи Армстронга, Хампердинка…
Валерий посмотрел на меня с опаской: и это мне известно?
– И все бескорыстно, – продолжил он. – По дружбе…
Вы знаете, что произошло в то лето, когда я уехал в Одессу и не вернулся? Пристроиться мне было некуда, в голове романтика, жажда дальних странствий… Я написал Генриху, что хочу в загранку‑это у нас так говорят. Он устроил меня на рыболовную флотилию в Атлантику… – Залесский замолчал, наверное, подходил к самому трудному.
– Тоже бескорыстно, по дружбе? – спросил я не без иронии.
– Нет, – ответил он с какой‑то решимостью. – С Канарских островов‑там у нас по договорённости с Испанией была база для отдыха и смены рыболовецких экипажей‑я ему привёз чемоданчик. Небольшой такой. Передали…
– Кто передал? Из наших?
– Да. Что было в чемоданчике, я не знал.
– Сколько вы получили за эту операцию?
– Около двух тысяч рублей… Через год Генрих снова устроил меня в плавание. И снова я привёз ему чемоданчик…
– Вознаграждение?
– Три с половиной тысячи…
– Кто был отправитель?
– Я могу подробно все написать…
– Хорошо, вы это потом сделаете… Дальше?
– Генрих меня опять стал уговаривать в загранку. Честно говоря, я испугался. Таможня… Поймают с товаром – пиши пропало… Тогда по его поручению я стал разъезжать по городам, возить разное барахло
– Контрабанду?
– А черт его знает, где он доставал…
– Что вы возили?
– Лучше спросите, чего я не возил! – опять по‑одесски воскликнул Валерий. – И часы японские, и жевательную резинку, и женские сапоги… когда платформа появилась…
Я постараюсь все вспомнить…
– Куда и кому и сколько, – подчеркнул я.
Залесский кивнул и продолжал:
– Был я как‑то в Москве…
– Жили у Палий, – подсказал я.
– У Палий, – подтвердил он, – и встретил однажды на улице парня с нашего курса, Олехновича… Он мне про Аню рассказал. Что у нас, оказывается, ребёнок растёт и так далее… И все во мне словно перевернулось. Я понял, как запутался… Нет, вы представляете, узнать, что у тебя есть сын! Вспомнил Аню, светлую нашу любовь… Как я по утрам приносил ей полевые цветы… И махнул в Вышегодск. Подальше от суеты, Генриха, тёмных дел… Да, кстати, он меня в Москве надул, оставил без денег…
– И вы заняли у Ирины Давыдовны…
Залесский смущённо хмыкнул.
– Как раз был повод порвать с ним. – Он постарался вопрос о денежном долге Палий обойти. – Мы пошли с Аней в загс, продали домик за какие‑то гроши и уехали в Крылатое… Очиститься, – он криво усмехнулся. – Наивная мечта. Но он и там разыскал меня.
– Об этом, пожалуйста, точнее, – сказал я.
– Он приехал двадцать пятого июня под вечер… Мы сели выпить, закусить. Аню я послал к Завражным. Мне там одна икона приглянулась. Не шедевр, но очень симпатичная… Генрих иконы собирал, тоже одна из статей его «бизнеса»… Анфиса Семёновна подарила Дне старинную икону, доставшуюся ей в наследство, «Параскеву Пятницу».
Генрих у меня её выпросил… Короче, нам надо было остаться вдвоём. Генрих напирал, что я должен участвовать в его махинациях. Ещё сострил, что из его «фирмы» не уходят, из неё выносят ногами вперёд. На испуг брал. Я стал отказываться. ТогДа он заявил напрямик: рано или поздно заметут. Надо, говорит, сматываться на ту сторону…
– Как это? – переспросил я.
– За границу, – пояснил Валерий. – Я сказал, что он с‑ума сошёл… У меня ведь семья, ребёнок, Аня в положении… А слух у него – как у сторожевой собаки… Вдруг он сделал знак: молчи, мол. И, вылез в окно. Потом появился в окне и показывает мне на дверь. Я подошёл, открылДня стоит. Бледная, испуганная. Спросила, где Генрих.
Я что‑то буркнул, во двор будто бы пошёл… Она спать легла… Я вышел во двор. Генрих все интересовался, расспрашивала меня Аня о чем‑нибудь или нет. Я ответил, что нет… Генрих спросил, есть ли у меня в Крылатом «хвосты».
Ну я и выложил насчёт истории с билетами и Ильина. Генрих очень рассердился. Сказал, что лучше бы я обратился к нему, если мне были нужны деньги. Я напомнил ему Москву… Он сказал, ладно, мол, надо выход искать. И предложил идею насчёт письма… Спросил, как бы ему пораньше уехать из Крылатого. Я посоветовал пойти к Стасику.
Только не от моего имени. Для конспирации… Генрих на прощание настоятельно рекомендовал подумать о его предложении. В смысле на ту сторону… Чтобы он отцепился, я пообещал подумать. На следующий день Аня поехала в район. Приехала какая‑то раздражённая… А тут я узнал, что в Североозерске их видели с Ильиным… Знаете, Игорь Андреевич, я не верю мужчинам, которые хвалятся тем, что им все равно, как ведёт себя жена. Врут… Я тоже притворялся таким… свободным от предрассудков. Словом, мы с Аней повздорили. Она мне Генрихом тычет, а я ей Ильиным…
– Что она слышала из вашего разговора?
– До сих пор не знаю, честное слово… Во всяком случае, она не говорила ничего конкретного. Только заявила, чтобы его в нашем доме больше не было… Я распалился, кричал, что если Ильин не уедет из Крылатого, тогда уеду я… Поругались, помирились. Я пообещал порвать навсегда с Генрихом. Она сказала, что сделает что угодно, лишь бы я не уезжал. Я заикнулся насчёт письма. Сначала она сказала, что это некрасиво. Потом я поднажал, и она согласилась… Через неделю мне в клуб позвонил Генрих, спро сил, что я надумал. Я все вокруг да около… Он как бы невзначай поинтересовался насчёт письма. Я ответил, что все в порядке. Он пообещал, правда неопределённо, что подъедет обговорить, как лучше сделать дело. Ещё посоветовал хорошенько его спрятать, чтобы заранее никто не увидел. Я и ляпнул – в тумбочке оно… Почему‑то я об этом разговоре забыл… А когда вы утром на допросе сказали, что Генрих был восьмого июля в Крылатом, у меня в голове будто молния пронеслась. Окончательно я понял, что Генрих убийца, когда вышел от вас. Он думал, что Аня донесёт… Самое страшное‑помог ему в этом убийстве я. – Залесский замолчал, прикрыл глаза. Молчал и я. Потом он медленно, глухо проговорил: – Я неудачник. Хотел покончить счёты с жизнью и опять совершил ужасную вещь…
Мне нянечка рассказала… Неужели и этот человек погибнет?
В комнату вошёл врач. Посмотрел на Залесского, на меня, помедлил. Я решил воспользоваться этим и спросил у Залесского:
– Вы знали, какие планы у Генриха?
– Я вам говорил..
– А вы зачем хотели отправиться в плавание?
– Нет! – воскликнул Залесский. – Я бы никогда на это не пошёл! Я должен жить для моего Серёжи… Ради Ани…
Не знаю, насколько искренне он говорил это. Хотелось думать, что искренне. Врач покачал головой и показал на свои наручные часы…
Генрих позвонил на квартиру Залесских около трех.
Ему ответила няня (как было договорено), что Валерии уже уехал в порт.
В пять часов вечера Глазков поднялся на борт сухогруза «Красноярск» и расположился в своей каюте.
В четверть шестого я был на борту «Красноярска» в сопровождении оперативных работников.
Глазкову было предъявлено обвинение в убийстве Залесской Ангелины Сергеевны и постановление об аресте. На его запястьях щёлкнули наручники.
Пригласили понятых из членов команды. Чемодан Глазкова оказался с двойным дном. В тайнике?ьГли обнаружены крупные бриллианты, иконы, в том числе «Параскева Пятница». Впоследствии специалисты оценили её в несколько десятков тысяч рублей. Впрочем, остальные представляли не меньшую ценность. А одна из них даже разыскивалась в связи с ограблением церкви под Владимиром, во время которого был убит церковный сторож.
Глазков наотрез отказался давать какие‑либо показания. То, что знал о нем Залесский, было далеко не все из преступной деятельности этого опасного рецидивиста. Распутыванием его тёмных дел я занимался не один месяц. Но это тема для другой книги, и, возможно, я когда‑нибудь решусь написагь её. Мне и сотрудникам МВД, в том числе Ищенко, пришлось ещё много поработать, прежде чем следствие по делу Гладкова было закончено.
А тогда в Одессе после его ареста я вынес постановление об этапировании Глазкрва в Москву. Залесского по выздоровлении тоже взяли под стражу.
Вылетел я в Москву тридцатого декабря.
А тридцать первого…
Это был не самый весёлый день в моей жизни… Я ехал в пустой электричке в последний час уходящего года. И не мог собраться с мыслями после разговора с Надей.
… Когда я прилетел в Москву и доложил обо всем Эдуарду Алексеевичу, он сразу отправился к прокурору республики лично рапортовать о результатах следствия. – Правда, поздравив меня с успехом. И ещё он успел с улыбкой бросить:
– Мне телефон оборвали… Вынь Чикурова да положь… – И поспешил к начальству.
Что уж тут было гадать‑Надя. Моя дурацкая следовательская логика без промедления подсказала: беда…
Зная, что я звоню сам, как только моя нога ступает на московскую землю, просто так искать меня она бы не стала.
Сразу в голове возник их домашний лазарет, больная Варвара Григорьевна, медсестра, приходившая каждый день делать уколы. Как‑то Надя обмолвилась, что у матери неважно с сердцем.
Набирая номер телефона Дома моделей, я на всякий случай подбирал слова утешения. Хорошо, что сначала подойдёт Агнесса Петровна. Амортизатор…
Но трубку взяла Надя.
– Игорь! – вырвалось у неё. И в голосе какой‑то испуг и облегчение, что это наконец я. – Как ты мне нужен!..
– Да, Наденька, я… Я!
– Ты так был нужен… Ты мне был Очень нужен, – повторяла она…
Я пригласил её немедленно приехать и, терзаемый неведомой тревогой, терялся в догадках, пока она шла ко мне в прокуратуру.
После моего визита к ним Надя решилась наконец поговорить с Кешкой о том, что выходит за меня замуж. Чего это ей стоило, по её словам, она не могла передать. Куда тяжелее, чем объяснение с мужем.
Результатом явилось то, что её сын исчез из дому. Его искали два дня. Кешку забрали в детскую комнату милиции в аэропорту Шереметьево, обратив внимание на странное поведение подростка… В настоящее время он лежит в больнице – нервное потрясение.
Аэропорт… Подсознательно он искал своего отца‑лётчика. И это было так пронзительно просто, как истина, открывшаяся мне, когда я впервые увиделся с этим необычным, не по годам задумчивым, ушедшим в себя мальчиком: кем бы я ни был, хоть самым привлекательным и интересным человеком на свете, я никогда не смогу стать для него настоящим отцом. Это поняла и Надя.
– Что же будет, Игорь? – спросила она с тихим отчаянием.
Что я мог ответить?
О встрече Нового года вместе не могло быть и речи.
Надя уже добивалась (через Агнессу Петровну, разумеется) разрешения подежурить в новогоднюю ночь у сына в больнице. А я вот ехал к Ивану Васильевичу…
Сошёл я на тихой подмосковной станции. Здесь, за городом, оттепель не чувствовалась. На платформе‑снег, утоптанный и скользкий.
Дачный посёлок притих среди высоких корабельных сосен. Безмолвно раскачивались фонари на деревянных столбах. Я быстро шёл по узенькой тропинке, проложенной в снегу, вдруг испугавшись, что не найду Ивана Васильевича до двенадцати. Кругом – ни души. Не у кого спросить нужную улицу.
В руках у меня‑шоколадный набор неимоверной величины и бутылка шампанского.
Все ориентиры оказались на своих местах. И, толкнув приметную калитку с номером дачи, я засомневался: стоило ли ехать сюда? Конечно же соберётся компания, совсем не подходящая мне. Высокая публика, в чинах, званиях и регалиях. Однако раздумывать было уже поздно. Тем более меня приглашали. Почему я решил ехагь именно к Ивану Васильевичу? В Скопин‑стыдно: растрезвонил про невесту.
Но одному нельзя. Ни в коем случае. Чтобы не маяться в одиночестве целый год. Такая примета.
Вот и выходило – к бывшему начальству проще всего…
Я прошёл к домику. В глубине двора показалась высокая фигура.
– Ба! Не может быть! Игорь Андреевич… – подошёл Иван Васильевич с охапкой поленьев. – Отвори, голубчик, двери…
Мы зашли в сени. На хозяине‑поношенная шинель до пола из дорогого сукна с тёмными полосами на плечах, где когда‑то были погоны. Штаны тоже старые, из хорошей шерсти, с зелёными лампасами.
– Раздевайся, прошу. Мамуля, у вас гость!
Екатерина Павловна уже выходила из комнаты в длинном платье, отделанном кружевами.
– Мы очень рады, – сказала она и, пригнув мою голову тёплыми ручками, поцеловала в лоб. – Я говорила, Ваня, к нам обязательно кто‑нибудь зайдёт. Недаром поставила на всякий случаи третий прибор…
Я не стал спрашивать, почему они одни. Они тоже не интересовались, почему я один.
– К столу, к столу, – засуетилась старушка, – скоро двенадцать.
И вот уже зазвучали позывные Москвы.
Я отогнал от себя все мысли о том, где сейчас Надя.
Я был желанный гость для этих двух людей. Знавших и не знавших меня. А быть желанным гостем – это не так уж плохо.